Ад у порога

Язык ведет мокрую дорожку по шее, обводит ухо, сменяется зубами на самом кончике. Мастер равно выдыхает, мертвой хваткой вцепляясь в подлокотник кресла. Он упустил момент, когда их дружеский вечер превратился в… во что-то, что клеймом адским отпечатается на сознании и с памятью о чем он без сожалений шагнет в этот самый Ад. Он сам прописал своего нового, такого дорогого друга Дьяволом, и теперь не смеет удивляться, что поддался искушению, даже не смеет себя ругать. Не введи во искушение да избави нас от лукавого. Лукавый от себя не избавляет — медленно расстегивает пуговицу за пуговицей на рубашке мастера, заставляя его остатками сознания вести счет до сто двадцать первой. Наверное, эти расчеты отражаются на его лице, ничем другим внезапный смешок над ухом мастер объяснить не может. Как и то, что Воланд не видит его лица. У мастера подкашиваются ноги, но Воланд перехватывает его поперек живота, прижимает к себе, позволяя почувствовать недвусмысленный бугорок, и запускает свою абсолютно невозможную руку под его ремень. Мастер даже не начинает думать, когда и куда успели пропасть перчатки. — Вы никогда не думали… — шепот раздается будто из-под воды, хотя губы Воланда прямо у его уха, но мастеру все равно приходится потратить немало сил, чтобы сосредоточиться на нем. Рука, сжимающая его член, в этом совсем не помогает, — о своем величайшем желании? Прямо сейчас мастер не способен думать даже о собственном, давно забытом имени. — Вы выбрали… интересный момент, — трудно говорить, когда нарочно неаккуратное движение пальцем по головке выбивает из легких воздух. — Напротив, я выбрал для этого самый лучший, — Воланд хрипло смеется, запускает свободную руку в волосы мастера, оттягивает, заставляя уложить голову себе на плечо. Мастер готов поспорить, но нет на свете силы, заставившей бы его трезво мыслить, когда Воланд отступает к софе, усаживает на нее и устраивается между ног. Мастер старается смотреть куда угодно, но не на него, только искушенный глаз никак не может оторваться от блестящих, исказившихся в усмешке губ. Если же правый глаз твой соблазняет тебя… «Поддайся ему». — Я все еще жду ответ, — Воланд облизывается абсолютно по-кошачьи, ведет носом по внутренней стороне бедра и наслаждается рваным вздохом, когда прикусывает кожу через ткань брюк. — Прямо сейчас я хочу вас. Воланд смеется так непринужденно весело, что мастеру становится неловко. Странно, что впервые за этот бесконечно странный вечер. — Я не принимаю этот ответ, — мастер не успевает понять, когда оказывается со спущенными штанами, но прекрасно осознает ощущение языка на члене. — Вы получаете все прямо сейчас, разве нет? Ох, мастер получает даже больше, чем все, но это не мешает ему малодушно желать большего. В какой момент ему стало казаться, будто язык у Воланда дьявольски раздвоенный? Этот роман сведет его с ума, однажды точно сведет, если останется еще, с чего. Воланд накрывает его возбуждение ртом и вытворяет вещи, которые не должен вытворять мужчина ради другого мужчины, но даже так, лишенный возможности говорить, он одним существом дает понять, что желает получить ответ на свой вопрос прямо сейчас. — Я превратил вас в Дьявола. — Вы сделали меня человеком. Возможно, будь обстоятельства иные, мастер обратил бы больше внимания на эти слова, но сейчас он решает подыграть. Или оправдывает себя этим. Или черт его знает что еще. — Чего мне будет стоить это желание? — Сущего пустяка, — Воланд восхитительный актер — он без проблем поддерживает роль Сатаны, даже отвлекаясь на то, чтобы с легким нажимом провести языком по пульсирующей венке. — Я ведь сам предложил, можете считать моим… подарком. Жестом доброй воли. — Ничего не дается просто так. — Я не говорил, что просто так. Воланд оказывается у мастера на коленях, и тот разбирается с его брюками с удивительной ловкостью. Губы наконец находят губы в жарком, мокром поцелуе, рваное дыхание переходит в сдерживаемые стоны, и мастер готов поклясться, что Воланд упивается этим чувством, словно подношением. Мастер входит удивительно легко, странно для ситуации, когда у Воланда не было никакой подготовки. Наименее странно за сегодня. — Чего вы хотите? Глаза у Воланда узкие, змеиные, разноцветные и совершенно не из этого мира. Он возвышается, заставляя поднять голову, чтобы смотреть на себя, двигается дразняще-размеренно, и мастер душу готов отдать, положить к его ногам, чтобы они остались в этом моменте навечно. — Кто вы такой? — Тот, кем вы меня сделали. Чего вы хотите? Мастер толкается сам, отпускает себя, входит во вкус, так жадно припадает губами к плоду с древа познания, что не сразу слышит, как грозно ломятся в держащуюся исключительно на добром слове и капле черной магии дверь. Воланд не позволяет ему среагировать — с нечеловеческой силой за плечи прижимает к спинке софы, так, что мастеру удивительно, почему от хватки не больно. Смотрит все с тем же вызовом, тем же желанием, тем же вопросом, лишь двигаться начинает быстрее, будто желает довести дело до конца раньше, чем их прервут. Мастер бы засмеялся, но понимает с кристальной ясностью, что дело вовсе не в сексе. — Чего вы хотите? И за мгновение до того, как его с головой накроет оргазм, мастер понимает. Мастер чувствует. Он осознает всю накопившуюся в нем обиду, так резво перетекшую в ярость, ненависть, последней каплей для которой стали эти настойчивые названные гости. Им понадобилось несколько… дней? недель быть может, чтобы превратить его жизнь из тошнотворной в неперевариваемую, сотворить Ад на земле. Что же, если это то, чего они хотят, он даст это им. Пусть и только в своей минутной слабости этого странного вечера, о котором никто никогда не узнает и никто никогда не пожалеет. — Я хочу, чтобы они получили по заслугам своим. Сквозь посторгазменную негу он слышит только, как сдаются под ударами петли, а затем — пробирающий до самого существа хриплый дьявольский смех. Берегитесь, Ад у порога, плата за долги, я заставлю вас пройти все его круги.