Прощение

Вернуться сюда было опрометчиво. Очень опрометчиво. Стоило ещё при первой мысли дать себе пощёчину и выкинуть её из головы. Но что-то помешало. Помешало данное когда-то очень давно обещание. Саша. Сашенька. Сашка. Имя тихо шуршит на языке, немного покалывая. Под рёбрами, рядом с сердцем, тоже начинает ныть. Тянущая боль разливается по крови, заполняя собой весь организм и вытесняя все мысли, кроме одной. Почему я тогда не спас тебя? Я ведь мог! В горле стремительно пересыхает, в лёгких заканчивается воздух. Любимый образ стоит перед глазами. Со временем не забыть, не стереть, не избавиться. Хоть сердце вырви. Хоть колени в кровь стирай, вымаливая прощение, пытаясь искупить свои грехи. Не разлюбить Его. Морозов откидывает голову и закрывает глаза, сквозь стиснутые зубы шипя: — Оставь же меня, наконец, в покое! Тебя больше нет! В который раз уже. За последние двадцать лет ни дня не было, ни секунды, чтобы он ни просил об этом. Но Белов не оставлял его. Ночами снился, стоял в углу камеры, ни на секунду не исчезал. Как мстил за свою смерть. Медленно, изощрённо, жестоко. Он молчал. Молчал, ни слова не говорил, просто смотрел. И от одного этого взгляда жилы выкручивало. Саша изводил его, мучил. Медленно сводил с ума. Только теперь уже не метафорически. Только раз, только одно слово сказал. Одними губами произнёс: «Вспомни». И Морозов вспоминал. А там, где он всё это время был, другого и не оставалось. — И вот прям выстрелишь? На губах Леонида пролегла усмешка. Не верит. Где-то в глубине души жжёт с непередаваемой силой. Но он давит это в себе, только шире растягивая ухмылку. Белый не отвечает. Просто продолжает пепелить взглядом Морозова. Они здесь только вдвоём. Никого больше. Все уехали в особняк Белова, праздновать. Пить начнут почти сразу, ждать не станут. И никто не трепыхнётся, если кто-то из них двоих пристрелит другого. У Саши преимущество есть: ему не нужно время, чтобы достать оружие. Но он, так и быть, поиграет немного в благородство, даст Леониду фору в несколько секунд. — Да ты не сможешь этого сделать! — уже откровенно смеётся тот. — Я тебе не верю! Фатальная ошибка. Саша жмёт на курок. Пуля свистит как-то слишком громко, и в следующую секунду Морозов уже шипит от боли, крепко прижимая ладонь к шее. — Сейчас тоже не веришь? — холодно припечатывает Белый. Но всё же убирает пистолет и подходит ближе. Останавливается на расстоянии пары сантиметров и протягивает руку к ладони друга. Осторожно убирает её в сторону, открывая взгляду то, что сделал. На бледной коже зияет рана, края которой обожжены и перепачканы порохом. Уже не затянется само. Только зашивать, да и то не особо поможет. — Шутка зашла слишком далеко, — тихо смеётся Леонид. И едва заметно вздрагивает, чувствуя, как аккуратно Саша оглаживает края раны. Не прикасаясь, почти что нежно. — Прости меня, — так же шепчет он, хотя, казалось бы, смысл какой? Они здесь только вдвоём. Их никто не увидит. Не увидят, как Морозов, наплевав на рану и боль, приникает к губам Белова. Жмётся, ластится к нему всем телом и целует так ласково, нежно. Так целуют только самую большую свою любовь. Любовь всей жизни. Белый отвечает. Обнимает, буквально сгребает друга в охапку, и к себе прижимает. Боится отпустить хотя бы на мгновение, вдруг отнимут. Не отнимут. Теперь уже никогда. …Мрачной тенью Леонид Максимович проходит мимо многочисленных икон, мимо тетрапода — едва сдерживает себя, чтобы не поставить свечу за Сашу — к алтарю. Сейчас, как и тогда, здесь никого нет. Множество свечей — единственное освещение в храме. Подойдя к алтарю, он крестится и чуть склоняет голову. В памяти не совсем кстати всплывает воспоминание о том сентябрьском дне 97-го года. В этом же храме. Направленный пистолет, рана на шее, нежный поцелуй, а потом… Потом страстный секс прямо перед алтарём. Под тихие шорохи свечей и строгие взгляды святых. Они смотрят с икон неодобрительно, гневно, если присмотреться — презрительно. Ещё бы. Содомский грех, да ещё и в церкви. Какой ужас! Не искупляемый, смертный грех, за который гореть в Аду они будут веками. Морозов тогда об этом ему сказал, тихо смеясь и вновь откидывая голову. Густые волосы разметались по полу, образуя вороной нимб. Падший ангел. Белов вспоминал, что на спине у друга есть два крупных, длинных, уродливых шрама. Они идут параллельно. Как будто когда-то на их месте были крылья. Огромные, пушистые, с длинными перьями. Всегда красивые. Даже когда были перепачканы в крови, только что вырванные из спины. Саша смотрел и не мог оторвать глаз от него. Слишком, чёрт побери, красивый. Слишком спокойный и холодный, несмотря на то, что руки по локоть в крови. Как божество, тёмное и злое, которому молиться — и молились ведь, и до сих пор в молитвенных поклонах колени разбивают — лишь в благоговейном страхе. Как самый настоящий дьявол. И Белов тогда жарко целовал его в шею, склонив голову и медленно двигаясь на нём, и шептал: — Дьявол мой. Морозов вздрагивает и резко оборачивается. Сашин голос. Негромкий. С приятной хрипотцой. Полный какой-то восхищённой страсти. Такой же, как тогда. Теперь он казался насмешливым, злым. Проникал в сознание тонкой отравленной иглой и колол, едва слышно шипя: «Ты виноват». Саша стоит неподалёку, в золотом свете церковных свечей. Он отражается в его небесных глазах, бликует на тёмных волосах, тени бросает на красивые черты. Губы сжаты в тонкую линию, словно и не говорил ничего. Саша смотрит в глаза. Но взгляд уже не такой, как раньше. Он смотрит теперь печально, с укором, с болью. Как на иконе, которую Морозов так долго и старательно писал. Которую никто и никогда не увидит, ведь он так надёжно её спрятал. Не отдал огню, нет. Не смог. На той иконе Саша в крови, ведь умер от рук того, кто любил его. Морозов был скор на расправу и не пожелал разобраться. Сашина смерть была кровавой и жестокой, такой, какой достоин предатель. Только вот предателем он не был. — Прости меня… Голос срывается. Морозов опускается на колени посреди храма, перед ним. Он почти не видит от слёз. Образ Саши мутнеет, но не исчезает. И не исчезнет, даже если выколоть глаза. Даже если лоботомию сделать и сжечь нейролептиками всё, что от души осталось. — Прости, — выдыхает с отчаянием, ничего больше произнести не может. — Прости меня… У Саши ледяные руки. И Морозов к рукам этим тянется, как к последнему своему спасению. Пальцы сжимает, целует костяшки, оставляя на них солёные следы. Сашины руки пахнут порохом и кровью. Смертью. Ужасной и мучительной смертью. Морозов целует раскрытые ладони. Касается влажными от слёз губами, побелевшими пальцами до синяков сжимает запястья. Так же о прощении умоляет. Умоляет простить и оставить, дать жить спокойно. Не мучить больше. И понимает, что мучает сам себя. Нет здесь Саши. Он один в этом храме. Не будет ему прощения. Никогда. Он сам себя не прощает, сам себя убивает каждый раз, самому себе душу выжигает дотла. Саша ведь никогда его не винил.