Теннисный стол

Илья отбивает очередную Мирину подачу, но глаза его так и косятся в сторону сидящего на скамейке Славы. Медиа-день закончился, контент на пару месяцев вперёд отснят, но Славе этого всего, как всегда, мало. Потому-то он и сидит даже сейчас, в этот уже почти привычно знойный белградский летний день, со своей извечной камерой буквально в обнимку и сверлит полуотсутствующим взглядом скачущий над сеткой шарик. Илья уже давно выучил этот взгляд: обманчиво рассеянный, а на деле внимательный, цепкий, охотничий, почти что хищный. Слава всегда наготове. Чуть что — и он уже рядом, уже светит зажжённым объективом, вечно голодный, вечно любопытный и, что самое примечательное, никогда не переходящий грань. Илья не особо понимает, как у него это получается, но факт есть факт, и уже за один только этот факт и Илья, и Мира, только что промазавший по мячу ракеткой, и вообще все в команде Славе бесконечно благодарны. Пусть даже этого обычно и не озвучивают. — Шесть-шесть! — фиксирует счёт Илья, с тёплой усмешкой провожая взглядом неловко гонящегося за мячом Мирослава. С буткемпа, кроме них троих, уже все благополучно сбежали по каким-то своим делам, и теперь вся зелёная площадка напротив здания базы принадлежит только им одним на пару часов минимум. Илья смахивает ладонью пот со лба уже, кажется, раз в десятый и молча радуется тому, что хотя бы солнце уже почти скрылось за сплошным забором и не палит так, как палило днём. И всё равно жарко. — Сейчас я исправлю т-твоё «шесть-шесть», Илюх, — Мира с ухмылочкой поправляет скособочившуюся розовую футболку и резко заносит ракетку вновь. И ведь исправит, думает про себя Илья, едва поспевая за летящим в самый угол мячом. Миру в настольный теннис обыграть — та ещё задача. Даже сейчас, когда он варёный и в тапках, Илья кое-как выходит на ничью, а уж что будет, когда Мира додумается-таки глотнуть воды и встряхнёт после этого смоляной чёлкой, — и подумать страшно. Хотя чего страшного-то, они всё уже это проходили. Одиннадцать-девять. Одиннадцать-семь. Одиннадцать-три, если Мира не забыл открыть глаза больше чем наполовину. Поэтому Илья может с ним рубиться сколько угодно — потому что всегда есть куда стремиться. А ещё потому что стреляться взглядами с нескладно изящным Мирославом Колпаковым в его неизменно бесформенном шмотье — сущее удовольствие. — Всё, п-пошла жаришка! — удовлетворённо мурлычет Мира, запуливая шарик одним молниеносным движением Илюхе в пространство под мышкой. — Погоди, ща ещё водички бахну. Додумался. Может, что-то придумать, но что? Илья выныривает из-под стола с шариком в руке, и его взгляд снова падает на скучающего Славу. Хм, а что если… — Бля, Мир, жаришка тут и без тебя, если честно, — начинает он неторопливо, давая любопытной мысли время вызреть в голове. — Может, охладишь трахание чутка, а? — Не, Илюх, никаких п-поблажек, онли трайхард, — Мирослав предсказуемо встряхивает чёлкой и снова встаёт в позицию. — Давай, ебашь. — Я к тому, что стимул бы не помешал какой-нибудь, — продолжает Илья, выстреливая коротким взглядом в Славу и переводя его обратно на Миру тут же с чуть приподнятой бровью. — Как думаешь? — А, стимул… — Мирославовы губы растягиваются в тонкой улыбке, когда он догадывается, к чему клонит Илья. — Ну и на что играть будем? На жопу? Он всё понял идеально. Славины вмиг заискрившиеся глаза тут же вздёргиваются на него, и Слава тихо переспрашивает: — На что? — На жопу, — повторяет Мирослав совершенно обыденно, опираясь бедром о бортик стола. — Или на что-то другое, Илюх? — Я думаю, можно просто скидывать с себя по шмотке за каждый пропущенный, — Илья даже периферийным зрением отчётливо видит, как Слава невольно поджимает губы. — Погоди, или наоборот за каждый забитый? Это ж типа больше плюс как будто. — Не как будто, а точно, — Мира снова как бы невзначай поправляет чуть задравшийся край футболки, перетягивая неизбежно Славино внимание. — Не будем делать вид, что в тридцатник на улице не хочется раздеться. Его обычное заикание вдруг куда-то девается, уступая место ещё большей, чем обычно, игривости. — На нас же одно и то же всё, да? Ну, по количеству, — Мирослав неспешно окидывает Илью взглядом с ног до головы. — Обувь, шорты, футболка… Ты в трусах же? — Ага. — Вот, я тоже. Значит, играем до четырёх пока, заново. — А потом? — Потом что-нибудь придумаем. Илья с Мирой почти синхронно переводят глаза на Славу и застают его в весьма… заинтригованном состоянии. Во всяком случае, трудно интерпретировать иначе приоткрытый рот и этот немигающий взгляд, уставленный прямо в них. — Парни, а м-можно… — кажется, Мирославово заикание временно переехало в него, — можно я п-поснимаю? Пожалуйста. Славина бисексуальность — давно уже ни для кого в команде не секрет. Собственно, он сам о ней в первый же день и рассказал. Знал наверняка почти, что потом это всё равно как-нибудь да всплывёт, и не хотел делать ни для кого сюрпризов — мало ли что. Впрочем, всякие опасения его оказались напрасны, и даже редкие добродушные подколы практически иссякли буквально где-то через неделю. Очень быстро Слава почувствовал, что ему с парнями комфортно, и это ощущение комфорта вскоре передалось и остальным тоже. Никто больше не агрился всерьёз на камеру, как это порой случалось с прошлым хостом, никто больше не пытался пересматривать свежие влоги в поисках какой-нибудь нежелательно снятой хуйни. Славе доверяли, и он это доверие оправдывал с лихвой. Всегда был рядом и всегда сразу прятал камеру, едва показывалось хоть что-либо не для записи. И что самое поразительное — ни единого значимого кусочка голой кожи, исключая разве что самого Славу и его приключения с бассейном, даже в черновых вариантах роликов так и не засветилось ни разу за оба года работы. И, наверное, это не так уж и удивительно, ведь Слава как никто другой знал, что смотреть в этом самом смысле можно далеко не только на девушек. Он ведь сам порой ровно так и смотрел, тайком. Смотрел и хотел снимать и это тоже, но не позволял себе, никак не мог позволить. И вот теперь, в этот жаркий летний день у теннисного стола, перед Славой, похоже, буквально предстаёт такая возможность. Возможность в лицах мягко улыбающихся Ильи и Миры. — Снимай, Слав, снимай. Только не во влог, молю тебя, — Мирослав лыбится ещё шире, видя, как алеют кончики Славиных ушей. — Это для личного архива тебе вот будет. Слава не отвечает на это никак вслух, только кивает как-то дёргано-неровно и включает тут же камеру смазанными торопливыми движениями. Илья касается Миры последним на сегодня вопросительным взглядом, как бы пытаясь понять, не передумает ли он вдруг, но в глазах напротив видит лишь очень хорошо знакомый множащийся задор, и все вопросы отпадают сразу: Мира уже целиком в их игре. — Ну шо, Илюх, готов? Подавай! Илья немедленно выпаливает шариком над самой сеткой, и Мирослав чудом умудряется подачу отбить, моментально взвинчивая темп. Удар, удар, ещё удар — и Мира загоняет шарик в противоположный угол, куда Илья уже никак не успевает. — Хорошо, хорошо, отлично! — Мира скашивает взгляд в Славин подрагивающий на весу объектив и вдруг резко подпрыгивает, сбрасывая с себя тапки прямо на лету и приземляясь в траву голыми ступнями. — Пока сосёшь, Илья. Но Илья тоже не лыком шитый, и через секунд так десять уже он избавляется от собственных кроссовок, отставляя их нарочито неторопливо в сторону Славы. Теперь обувь устранена у обоих, и Слава рефлекторно поджимает ноги под себя, устраиваясь как можно удобнее на насиженном месте, потому что дальше он даже просто моргнуть лишний раз боится. А шарик уже снова скачет, скачет неистово от края к краю, и звуки отскоков уже сливаются практически с ритмом сердца в Славиных ушах, когда Мира вновь победно зачёсывает ладонью чёлку, смеётся довольно, произносит: — Ну, держитесь. И снимает с растянутым наслаждением взмокшую розовую футболку через голову, затем смотрит опять прямо в Славу через объектив, за которым тот тщетно пытается спрятаться, и зашвыривает футболку точно на скамейку рядом с ним. — Присмотришь за ней пока, окей? И Слава опять ничего не может ему ответить, потому что слишком занят, пытаясь запечатлеть обнажившиеся созвездия родинок на млечной коже, изощрённо выточенные плечи, рёбра, взбухшие бурые соски, и не имеет ни малейшего понятия, на чём сосредоточиться и как. Мирослав буквально купается, нежится в его внимании и во внимании Ильи, которое, быть может, и не такое явное, но тоже очень, очень чувствительное. Он даже чуть не пропускает подачу, но вовремя включается, движется активно, играет плотными мышцами на глазах у вконец ошалевшего от своей удачи Славы, но всё равно проигрывает раунд и бежит за мячом, светя блестящей от пота белоснежной спиной на весь участок, и Слава, наверное, так бы и пялился на неё через камеру, если бы в бок ему не прилетела ещё одна футболка. Илюхина. — Два-два, получается! Теперь ты держись, Мирослав, я первый себя раздену. У Славы от этой бесстыжей формулировки вздёргивается, похоже, каждая клеточка тела, и он понимает, что попросту боится переводить камеру на Илью. Он вдыхает судорожно, поправляет локтём незаметно, как он надеется, торчащий в недрах штанов член, поворачивает всё-таки камеру на Илью и вдыхает тут же ещё судорожней, хотя будто и некуда уже больше, потому что… — Не дождёшься. Потому что. Потому что Слава от них без ума. От них обоих, и от них от всех вообще. Потому что когда Илья отбивает невозмутимо подачу за подачей, как будто никто не скользит со скамейки голодным объективом по его выпуклой груди, по полным предплечьям, по мягкому даже на глаз животу, невозможно ни думать, ни думать, ни даже думать о том, чтобы думать. Думать — это миф. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, для Славы. Его рука — продолжение камеры. Его мозг — продолжение камеры. Он весь — продолжение камеры. Он и есть камера, потому что хочет сейчас только одного. Записать. Зафиксировать. Запомнить. А игра продолжается, игра в самом разгаре, и Илья уже теснит своим стойким спокойствием Миру, который очевидно раззадорился больше нужного и теперь суетится, движется слишком много, слишком эффектно, чтобы быть эффективным, и очевидно теряет теперь своё преимущество, пропуская в конце концов второй мяч подряд. Илья лыбится слишком довольно, слишком заразительно. Настолько заразительно, что улыбка эта уже передаётся и Мире тоже, и Слава, во все глаза глазеющий в экранчик камеры, уже перестаёт понимать, хочет ли кто-то из них вообще выиграть. Как такое может быть? Они же всегда ебашатся насмерть, всегда. Если только… — Три-два, Мирослав. — Штаны снимай. Если только это не беспроигрышная партия. И да, на Илье не штаны, а шорты до колен, но всем, похоже, кристально поебать, и в особенности Илье, который буднично спускает с себя эти самые шорты, вышагивает из них, подцепляет ногой и забрасывает всё туда же, к Славе на скамейку, оставаясь в одних лишь обыкновенных чёрных боксерах. И ведь вроде ничего почти не изменилось, и боксеры эти на Илье от шорт не сильно отличаются, но контуры того, что под ними, всё равно видно лучше, и от одной лишь мысли о том, что будет, когда и их не станет тоже, Слава слишком громко сглатывает. И судя по дёрнувшемуся кадыку Миры, не он один. Любопытно. — Мира, мы играть-то будем или как? — Да, давай, ебашь уже. — Так мяч у тебя. Мира в Славином кадре застывает на секунду в недоумении, затем немедленно спохватывается, вскидывает мячик перед собой и подаёт так, что Илья даже дёрнуться не успевает. — Три-три, Илюшенька, — проговаривает с улыбкой Мира, проводя свободной рукой по груди и оборачиваясь между тем на Славу. — Хорошо я его наебал, а? Качественно? Но завис-то ты по-настоящему, подумали в этот момент и Илья, и Слава одновременно. Но ничего, пускай красуется, пускай остаётся теперь тоже, как Илья, в одних боксерах, только белых, пускай тоже обнажает окончательно крепкие, как у Ильи, менее объёмистые, но не менее завлекающие бёдра. И Мира ровно так и делает, и теперь они с Ильёй полностью на равных, смотрят друг на друга, смотрят на Славу, затем опять друг на друга, и Илья выпуливает на стол последний мяч партии. Решающий мяч партии. Слава больше не понимает, куда ему смотреть. Камера захватывает всё, но Славины глаза физически не могут устоять на месте и мечутся, как этот гипнотизирующий шарик, из стороны в сторону, из стороны в сторону, то на высунувшего от усердия язык Илью, то на танцующего приставными шагами Миру, то на Илюшины бархатные формы, вздрагивающие от каждого резкого взмаха ракеткой, то на Мирину бесноватую шевелюру, живущую своей жизнью и никак не поспевающую за хозяином. Эти двое — персональное орудие убийства. Самое гуманное и негуманное в одно и то же время. И Слава в него попался, и оно гоняет теперь кровь по его жилам с утроенной скоростью, как гоняет шарик для пинг-понга по столу, чтобы Слава сидел ровно здесь, на этой скамейке в этой жаре, чтобы не мог никуда ни на йоту двинуться, прижатый к поверхности собственным стояком, и чтобы снимал, снимал всё от начала и до конца, от первого выпущенного шарика до только что прозвучавшего в голове эхом победного клича Ильи, потому что… — Четыре-три! Потому что Илья выиграл, очевидно. Выиграл у не слишком-то и раздосадованного, хоть и запыхавшегося Мирослава. И сейчас Илья лишит себя трусов. Боже. — Ну шо, парни, вы готовы? Не каждый день такая акция всё-таки, — Илья улыбается уже почти по-чеширски, касается лёгким взглядом смеющегося Миры и упирает следом этот самый взгляд Славе прямо в объектив. — Готов, Слав? Слава не готов, но готов. Он кивает так поспешно, словно боится, что наваждение рассеется, промедли он хоть секунду. Он не может упустить такое. Илья его кивок принимает, рассматривает, сканирует ещё целую бесконечность и лишь затем, не сводя тягучих внимательных глаз со Славы, опускает ладони на бока, подцепляет коротенькими пальцами резинку боксеров и медленно, сантиметр за сантиметром, тянет их вниз. Даже Мирослав уже давно не смеётся и просто смотрит теперь с какой-то особенно тёплой заворожённостью на то, как из-под ткани выглядывает сперва торчащий параллельно земле и чуть подрагивающий член, а следом и поджавшиеся к основанию члена налитые яички с лёгким обрамлением волос. Илья сбрасывает трусы до конца, к ногам, поднимает их с травы и смотрит всё так же на Славу, довольный до невозможности, и головка его члена, направленная на Славу, как будто тоже на него точно так же смотрит: удовлетворённо, заласканно, призывно. И к чему же, страшно спросить, она может призывать? Может, Слава просто бредит? Может, он всё это просто сам для себя же и придумал? Не ситуацию саму, а подтекст этот ебучий, который так и прёт из всех щелей и из одной конкретной щели особенно. Слава ничего уже не знает. Он просто снимает Илью крупным планом на камеру, изо всех оставшихся сил делая вид, что это всё действительно просто, и выдыхает наконец хоть немного, когда Илья отвлекается вдруг на Мирослава со словами: — А ты чего в трусах, Мир? О Боже. — Потому что ты выиграл, а я проиграл. Очевидно же. Славин выдох выходит весьма и весьма коротким. Илья же не отступает: — И мой выигрыш — это твои трусы. — Вообще-то в контракте такого не было, — возражает с усмешкой Мирослав, скрещивая руки на груди. — Ты просто мелкий шрифт не читал, там про трусы Мирослава отдельным пунктом написано, — Илья говорит всё это, а сам начинает подозрительно медленно обходить стол, приближаясь к Мире. — Да? А ты его не выдумал, этот пункт? — Мира Илюхино приближение, естественно, замечает и движется уже вкруг стола в противоположном направлении со всё более и более благостной ухмылочкой. — Может, покажешь? Они оба доходят примерно до середины стола с разных сторон, так и шпаря друг по другу взглядами, и тут Илья внезапно прыгает как-то так по-моржогрьи животом на стол с выставленными к Мире ручищами, и Мира, вместо того, чтобы от ручищ этих отпрянуть, сам вжимается в кромку стола и оказывается тазом ровно меж Илюхиных растопыренных ладоней. Слава смотрит на то, как они глазеют друг на друга теперь снизу вверх и сверху вниз, смотрит на то, как Илюхина голова замерла в ожидании прямо напротив Мириного паха, смотрит на то, как беспардонно смотрят прямо и только в него Илюхины небольшие ступни и Илюхины мощные округлые ягодицы, а затем ловит объективом Мирино лицо в крупняк и осознаёт, что на нём в этот самый момент расцветает какой-то сущий дьяволизм. А всё потому что Мире очень нравится всё то, что он видит перед собой сейчас. И Илья, чуть-чуть даже опешивший от такой Мириной решительности, и ёжик его коротких волос, и его громадная запотевшая спина, и вообще всё остальное и прочее, что слишком долго перечислять, и Славина офигевшая физиономия на заднем плане, — всё это Мире просто пиздец как нравится, и как-либо маскировать это он явно не намерен. Напротив, он сам свои ладони приземляет поверх Илюхиных, вжимает их окончательно в собственные бёдра с боков, прямо в мягкую ткань трусов, и говорит Илье: — Снимай, раз так хочешь. И похуй, что он говорил до этого. Это была часть спектакля, Мирослав обязан был подыграть. А теперь Мирославу не нужно и не хочется подыгрывать. Мирославу хочется играть. — И ты тоже всё снимай тут, Слав! — вытаскивает он Славу голосом из транса. — Сбоку зайди, что ли, а то у тебя там одна Илюхина жопа на весь экран. Слава, опомнившись, тут же соскакивает со скамейки и перебегает на ту половину, что занимал до этого Илья. Теперь в его распоряжении вид сбоку, и он снова видит всё, решительно всё. Видит искрящиеся взгляды парней, вплавленные друг в друга, и молит все существующие и несуществующие сверхъестественные силы, чтобы камера вдруг не села. А Илья тем временем, снова уже беззастенчиво улыбаясь, стягивает одним длинным рывком Мирины боксеры и высвобождает наконец взметающийся тут же почти к зениту Мирин тонкий член. — Красиво, — задумчиво произносит Илья, подпирая щеку ладонью и косясь немного Славе в объектив, пока Мира выпутывает свои неконтролируемо длинные ноги из трусов. — Мир, ты как? Илья опять поднимает глаза на Миру, и покачивающийся почти перед самым носом член его, видимо, не смущает ничуть. И не то чтобы Илья прежде так много членов видел, скорее наоборот как будто только свой, но Илью сейчас куда больше занимают очевидно пляшущие на Мирином лице чертенята. Интересно, куда ещё может завести их дружба? — Мира! — зовёт он снова. А Мира просто проводит ладонью по Илюшиным волосам, чуть взъерошивает их, затем подтягивает Илью ещё ближе к себе, склоняется и просто целует куда-то в губы, наугад. Без напора, без нажима, вообще без ничего. Просто пробует. И Илья тоже Миру так же пробует, тычется носом в нос, подбородком в подбородок, а замеревший у самого стола Слава окончательно перестаёт понимать, где находится, особенно когда Илья отклоняется назад с беспредельно довольной мордой и утягивает Миру на стол с ногами к себе и на себя. Слава пялится из-под экрана на их разнузданные соприкасающиеся тела, на их разнузданные соприкасающиеся губы, и в любой другой ситуации он счёл бы тут же себя здесь лишним, но это просто невозможно, когда на него в ответ пялятся прямо из-под поцелуя две пары лукавых глаз. — Хочешь ближе подойти, Слав? — спрашивает Илья таким обыденным тоном, что Славе хочется вцепиться в крестик на ухе, чтобы куда-то деть свободную руку. — Тебе же оттуда плохо видно. Ага, плохо видно, как же. Славе как раз всё очень хорошо видно. Даже слишком. Но подойти ближе тоже хочется до ужаса сильно, просто… Слава боится, что сорвётся. Ведь это же их дело, не его, а он всего лишь оператор. Его просто дразнят. — Ну Слав, ну давай, — просит теперь и Мира тоже, даже руку протягивает, манит. — Залезай вот прям сюда. Точно дразнят. Но у Славы не осталось ни сил, ни желания противиться. Он хватается за Мирославову широченную ладонь, лезет коленями на стол, надеясь остаться у края, но Мирославова ладонь тянет его дальше, и дальше, и дальше на себя, и Слава осознаёт, куда его затянули, только в тот момент, когда обнаруживает развалившихся у самой сетки Мирослава и Илью прямо под собой, у собственных же бёдер. О. Боже. Тёплые руки парней зависают в каком-то несчастном сантиметре от его топорщащихся штанов. Слава снова ловит их взгляды на себе, и тут до него наконец доходит. Его не просто дразнят. Они это серьёзно. Лежат посреди теннисного стола совершенно голые, практически друг на друге, и хотят его… его? Что «его»? Как они вообще это… — Хочешь к нам? Слава больше ничего у себя не спрашивает. Просто хватает как можно больше воздуха ртом и ныряет в пучину, почти зажмурившись. Нещадные руки тут же ловят его собой, оплетают со всех сторон, трогают одновременно ненасытно и осторожно, и всё, на что Славы хватает сейчас — прятать пылающее лицо за камерой и снимать, снимать, снимать, снимать это всё, пока снималка не отвалится и не самоуничтожится. Стол под ними скрипит, руки поверх Славиной одежды порхают-ползают, Илья Миру снова погружает в поцелуй, и оба они всё жмутся и жмутся к Славе ближе, как будто всего этого им мало всё равно. Слава не лишний. Слава не «всего лишь оператор». Слава охуеть-ебать какой свой и нужный оператор, Оператор. И Илья с Мирой, очевидно, всерьёз вознамерились все оставшиеся сомнения по этому поводу из Славы выласкать. Выласкать в самом что ни на есть буквальном смысле. Нежные руки проскальзывают под футболку, мурашат Славину кожу вокруг рёбер, бредут дальше по груди, заползают за спину, тянут Славу к себе так жаднюще, что Слава валится с колен на живот, поддерживаемый всё теми же руками, оказывается с парнями лицом к лицу, и Илья тут же кроет его губы своими, пока Мирослав задирает на нём футболку до плеч. — Камеру… камеру подержите! — стонет вперемешку со словами Слава прямо Илье в рот, чувствуя Мирин мокрый язык на своих розовых сосках. Илья камеру с готовностью перехватывает, следит за ракурсом с самым серьёзным видом, пока Мира сбрасывает со Славы футболку и закидывает её всё на ту же многострадальную скамейку. Едва Слава возвращает камеру себе, как парни тут же укладывают его на лопатки и наседают сверху. Слава перекидывает лодыжки через сетку, повисает ими на ней, жмётся экраном камеры почти к собственному носу вплотную и просто смотрит теперь на то, как до жопы радостные Мира и Илья медленно и неумолимо лишают его по очереди штанов, трусов, кроссовок, носков и здравого смысла. И теперь Слава очень хорошо понимает, почему в некоторых видеороликах так любят съёмку от первого лица. Например, потому что когда два потрясающих бледных тела обнимают всеми собой твои ноги, остаётся только слиться с камерой воедино и не откиснуть случайно. Или не случайно. — Бля, мы такие потнючие все, жесть, — констатирует факт реальности Илья, не переставая вжиматься боком в Славино бедро, и вдруг замирает весь. — А это можно исправить так-то. — Думаешь, надо? — спрашивает у него Мирослав, не отказывая себе в удовольствии пройтись длинными пальцами по открывшейся пояснице, которую Илья перед ним выставил, свесившись половиной себя со стола. — Мы скользкие, это удобно вроде. — А потом будем липкие, забыл? — Илья уже выныривает из-под стола с невскрытой полуторалитровкой воды. — И где вообще твои мантры по гигиене, Мир? В штанах забыл? — Я был в шортах. — Тише, хлопчик, тише, — Илья любовно загашивает фырчащего Миру поцелуем, пока руки его откупоривают бутылку. — Сейчас всё будет. Слав, снимаешь? Ещё бы Слава не снимал. Он кивает несдержанно, а вместе с ним кивает и его налитый всей доступной кровью член, и Илья, облизнув удовлетворённо губы, принимается поливать Мирослава сверху. Слава ловит бёдрами исходящие от жмурящегося Миры брызги и только сейчас вспоминает, что на улице вообще-то жарко и что они вообще на улице. Пускай за высоким забором, пускай на собственном участке, но от одной лишь мысли о том, что он не жмётся в тесной квартире с каким-нибудь рандомным пареньком, которого на следующий день потеряет из виду, а делает это вот здесь, вот сейчас и вот с этими людьми, у Славы щемит в животе, перехватывает в груди и жжётся в тех местах, где уже побывали Илюхины-Мирины руки. То есть очень много где. Как это вообще возможно? Но ни Мира, ни Илья, в отличие от Славы, этим вопросом задаваться и не думают. Потому что незачем. Потому что всё уже произошло и происходит. Потому что они этого хотят, они этого жаждут, и похуй, насколько там это сходится или не сходится с их статусом друзей, с их ориентацией и чем угодно ещё. Похуй. Поебать. Какой идиот вообще придумал рассовать дружбу и секс по разным углам? С чего вдруг? Это же просто бред какой-то. А вот что точно не бред, так это то, что у Славы на его возлюбленную камеру записывается прямо сейчас. Ехидный абсолютно голый Мирослав, отнимающий у ржущего абсолютно голого Ильи бутылку и льющий воду уже ему на голову, — вот это как раз не бред, не морок, не глюк, не иллюзия, не галлюцинация и не глупый эротический сон. Это реальность. И Слава в чистейшем шоке от того, насколько раскованы эти парни друг с другом и насколько раскованным и близким они позволяют Славе почувствовать себя рядом с ними. Поэтому, наверное, когда Илья и Мирослав, переглядываясь, берут Славины ноги за икры и прислоняют его ступни каждый к собственной груди, Слава уже не удивляется. И даже когда они снова начинают разливать воду друг на друга и водить Славиными ступнями по себе, вдоль выступов и складок, вкруг напряжённых сосков, Слава всё равно не удивляется. Слава только улыбается им разнежено, солнечно, как он любит, и помогает, водит ступнями по Мире, по Илюше уже сам, мнёт везде, массирует, прощупывает, купаясь чувствительными пальцами ног в тонких тёплых водяных потоках, и смеётся заливисто, когда щекочущие брызги долетают до его уязвимых рёбер. — Так, Илюх, надо и его уже полить нормально, — Мира встряхивает мокрыми волосами, выдыхает от того, как электризующе Славина ступня дотрагивается до его кадыка, целует эту ступню куда-то между пальцев и тянется уже к её хозяину. — Слав, давай сниму тебя? Дай мне камеру пока. Слава уже где-то это слышал. В прошлом году, на Бали, у бассейна. И вот сейчас тут всё тот же Мирослав с его хитро-нежной улыбкой, тот же жар в воздухе, почти та же вода. Только бассейна нет, если, конечно, теннисный стол не превратится через пару минут в бассейн с этой всё разрастающейся на нём лужей. А ещё тогда на Славе были штаны и трусы. Зачем-то. К счастью, теперь их нет, равно как и смысла в них теперь тоже нет, и распластанный по столу Слава с готовностью вручает Мире камеру, чтобы ощутить, как его ноги тут же взметаются парням на плечи, а их увлажнённые тела мгновенно почти оказываются к нему ещё ближе. Пока Мира молча прилаживается к камере, Илья выуживает из его руки бутылку, заносит её высоко над Славиным торсом, лыбится по-маньячески и сбрызгивает на него сверху пару капель аккуратным жестом. Слава хихикает, Илья в ответ тоже, Мира смотрит на них как на идиотов, но смеха сдерживать даже не думает. — Всё, кадр идеальный. Заливай его! Илья припадает к Славе уже совсем вплотную, так, что Славино правое колено упирается Славе же в плечо, и начинает медленно, неторопливо орошать его ровное молочное тело водными струями. Илья смотрит на него, смотрит прямо в широко раскрытые глаза, заливает предплечья, грудь, пресс, размазывает воду по Славе равномерно свободной ладошкой, слегка касается его изнывающего члена, омывая и его тоже, льёт воду по бедру, на колено, целует это колено, почти присасывается к нему, и всё это у Миры перед глазами, так откровенно и неприкрыто, что Мира не выдерживает и начинает тоже помогать свободной рукой, копирует Илюхины движения, перекатывает в пальцах Славины яички, втирает воду уже куда-то в Славину промежность, и оба они настолько поглощены процессом, что не замечают, как трутся уже вразнобой членами о Славины ягодицы с разных сторон. И Слава уже и сам давно не лежит безучастно, пользуется тем, что они наконец-то так близко, и гоняет влагу меж Мириных рёбер, меж Илюшиных объёмов, ищет тщательно уязвимые места, находит их, срывает стоны, стонет в голос сам, и так и дальше, и дальше, и дальше среди этой водной вакханалии до тех пор, пока у Ильи банально не кончается вода в бутылке. — Ну всё, я вас поздравляю, теперь под столом будет болото, — Илья победительно откидывает бутылку к скамейке и усаживает Славу с Мириной помощью на задницу так, что теперь они сидят все втроём на одной половине стола треугольником и чуть ли не в обнимку. — Ничего, время высушит, — сияющий и совершенно мокрый Слава обвивает парней ногами и руками с боков и втаскивает в поцелуй обоих сразу, не раздумывая. Высушит, не высушит, — сейчас это едва ли кого-то из них волнует. Шастающие друг по другу без всяких сдержек языки, скользящая из рук в руки камера, фехтующие меж собой как будто сами по себе члены, — вот что волнует куда больше, вот что забирает всё внимание без остатка, вот от чего всё это прерывистое дыхание, все эти смешки-фырканья-перегляды, которым конца и края просто нет. Вернее, конец-то есть и будет, никуда от него не деться, но и Илья, и Слава, и Мира этот конец словно не замечают, игнорируют, оттягивают до последнего, словно нарочно не касаясь почти членов напрямик, чтобы всё не кончилось так резко, так просто, так… безыдейно. Чтобы безумный фильм, что они сейчас снимают для Славы, для них всех, не оборвался на полуслове. — Слав… — Илье пиздецки трудно говорить что-либо, когда его шею атакуют в два рта сразу, но он всё равно пытается, пока мысль ещё не потерялась, — у тебя… смазка есть? — В рюкзаке была вроде, — отвечает Слава через пару секунд, нехотя отлипая от Илюшиной лакомой кожи. — А что? — Можешь… принести? Боже, Мира… — Илья с выдохом запрокидывает голову назад из-за решившего забуриться ему рожей в грудь Мирослава. — Вот нахуя ты такой, а… — Всё ради команды, — Мира лыбится ему снизу вверх, фиксируя между делом Илюхино плывущее лицо на камеру. — Ныряй ко мне, Слав! У Илюхи тут, похоже, какой-то этот, шторм эрогенный. Славе жутко не хочется прерываться сейчас, но он понимает, что иначе застрянет где-то в области Илюшиной груди насовсем, поэтому быстро-быстро сползает со стола и убегает вглубь здания буткемпа, пытаясь на ходу вспомнить, где оставил рюкзак. Мира же, хмыкнув на очередной усладный Илюхин вздох, продолжает как ни в чём не бывало своим шустрым языком исследовать по очереди все Илюхины мясистые выпуклости. — Подожди, Мир, давай хоть… Славу дождёмся… — Илья опять стонет в попытке притормозить Мирослава хоть чуть-чуть. — Так я ж записываю, Илюх, он всё увидит так и так, — Мира возражает, но всё-таки отрывается от разгорячённого соска и распрямляется, слегка потягиваясь. — А шо тебе смазка вдруг понадобилась? Всё-таки на жопу играть будем? — Да не, просто… — Илья мерно, насколько это возможно, сопит, пользуясь передышкой, и совершенно отчётливо уже ищет что-то глазами по сторонам. — Идея одна была, короче. Куда мы ракетки дели? — Я свою выронил, кажется, — Мирослав резво свешивается со стола и поднимает с травы немного намокшую ракетку. — А там реально болото натекло так-то. — Там только твоя ракетка валялась? А моя? — Неа, только моя, — Мира проверяет ещё раз на всякий случай, но нет, Илюхиной ракетки нигде не видно. — Может, ты сидишь на ней, Илюх? Взгляд Миры падает на рукоятку, торчащую из-под Илюхиной задницы прямо под мошонкой. — Приподнимись-ка. Он заводит туда руку, прохаживаясь попутно пальцами по вздыбленным волоскам, извлекает ракетку целиком из-под Ильи и передаёт её ему. — И шо ты придумал? Вместо ответа Илья смотрит на Миру внимательно и очень, очень медленно проводит ребром ракетки по его влажной мраморной ключице. Мира непроизвольно задерживает дыхание, прислушиваясь к ощущениям, а Илья продолжает, ведёт по Мире уже резиновой накладкой, ведёт осторожно, вкрадчиво, теперь выше, вверх по шее, по подрагивающему кадыку, касается подбородка и прикрывает лёгким движением слегка отвисшую Мирину челюсть. — Чувствуешь? Мириного чуть впалого живота касается уже вторая ракетка, которую Илья сумел как-то незаметно для самого Миры вынуть из его руки, и Мира еле как прикрывает глаза, пытаясь понять, почему так шарашат по нему его невменяемые нервные окончания. — Д-да, кажется. Мире не кажется. Что-то есть в этом явно. Такое тихое, крадущееся, твёрдо-мягко жалящее. И всё это, что бы это ни было, Мира снимает, снимает рефлекторно, даже с прикрытыми глазами, просто позволяя Илье делать это с собой. Но Илья вдруг отстраняет от Миры ракетки, и Мира тянется за ними вслед всем телом почти бессознательно, распахивает глаза и сталкивается взглядом со взглядом Илюшиным — живым, задумчивым, заинтересованным. — Значит, п-партия в теннис продолжается? Илья тихо ржёт, зажигая на Мирославе опять его классическую кайфушную ухмылочку. Мирослав вообще кайфуша лютый, неебический. Илья его знает вот уже пиздец как много лет ровно таким — пряным, нескладным, изящным, языкастым, вечно лукавым и размашисто тёплым. И Илья вообще не удивлён, что их занесло в этот непонятный, бесформенно охуительный секс прямо на теннисном столе со Славой и камерой. Больше того, Илья намерен сделать этот секс ещё более непонятным, ещё более бесформенным и ещё более охуительным. Чтобы Слава на всю жизнь запомнил, какие они. Чтобы они все на всю жизнь запомнили, какие они. И чтобы запись с камеры никогда не позволила им этого забыть. Илья пялится в Миру, Мира пялится в Илью, оба улыбаются друг другу просто по-тварски, и в этот самый момент на зелёный участок бегом возвращается голый Слава, держащий в руках небольшой флакончик со смазкой. Возвращается — и его тут же утягивают к себе на стол уже такие знакомые и разогретые загребущие руки. — Мята? — Ну да, она ж съедобная ещё. — То есть я не умру, если её выпью? Слава смеётся, Мира фыркает, отнимая у Илюхи отнятую у Славы смазку. Они пытаются сдвинуться к середине стола, но натыкаются поясницами на блядскую сетку. — Так, давайте уберём это уже нахуй отсюда. Мира и Илья в четыре руки стаскивают сетку с креплений, затем Илья хочет её отбросить в сторону явно, но Мира почему-то не даёт, забирает себе и в секунду буквально седлает опять уже хохочущего Илью сверху, раскладывая его ровно посередь стола и посматривая хитро то на него, то в объектив вернувшего себе как-то между делом камеру Славы. — Так и зачем смазка-то, в итоге? — спрашивает невинно Слава, разваливаясь сбоку от парней у одного из креплений. В то, что это просто смазка для жопы, он почему-то не верит ни секунды. Не сегодня уж точно. — Вот пусть Илюха и объясняет, его же идея, — Мирослав подгребает поближе к себе обе ракетки, устраиваясь поудобнее на уже подложившем обе ладони себе под голову Илье. — Давай, Илья, рассказывай. Смазка же не для жопы, так? — Не для жопы, — подтверждает Илья, со всё более и более довольной миной наблюдая за тем, как Мира приволакивает в комплект к ракеткам ещё и каким-то чудом не скатившийся со стола мячик. — А какие у тебя есть версии, Мирослав? Мирослав склабится так смачно, что у Славы по спине пробегают будто какие-то странные лошади, и уже просовывает тем временем сетку под Илюхин зад, вытаскивает конец её с другой стороны и заводит оба конца себе за спину. — Слав, скрепишь нас? Господи. Слава сглатывает слюну литрами, свободной рукой помогая Мире завязать концы сетки за так кстати торчащие из них верёвочки у него за спиной, пока Илья просто лежит на мокром теннисном столе под Мирой, глазеет Славе в объектив, глазеет на них обоих, и на лице его стремительно расплёскивается нечто такое, что не назвать никак иначе, кроме блаженного восхищения. По крайней мере, именно это считывает Мирослав, ни на секунду почти глаз с Ильи не сводящий. И он прав. — Мира, что ты делаешь? — Не знаю. И тут он тоже прав. Мира не знает, что он делает. И Илья прекрасно знает, что Мира не знает. Потому и спрашивает, скалясь, ещё больше раззадоривая, провоцируя. Илья хочет, чтобы Мира сделал с ним всё, что придёт ему сейчас в голову. И Мира сделает это, повязанный с Ильёй одной настольно-теннисной сеткой, разложившийся-растёкшийся по Илье уже вволю и напрочь. Потому что Мира хочет, чтобы кукуха отлетела у всех: и у вцепившегося в камеру Славы, и у погрязшего в Мире взглядом Ильи, и у самого Миры, который кайфует уже от одной лишь мысли о том, какой Илья под ним огромадный, задористый, ласковый, чувствительный и просто, блять, потрясающе охуенный. И думать об этом больше Мира уже просто не может. Поэтому он смахивает всё ещё мокрую чёлку со лба, ластится к Илье почти носом к носу и откупоривает с оглушительным чпоком флакончик со смазкой у него прямо перед лицом. — Чувствуешь, Илья? — Конечно, — Илья делает серьёзное лицо на секунду. — Мятой пахнет, кажется, — и двигает туда-сюда ноздрями, улыбаясь. — Сука. Прохладная смазка тут же растекается по Илюшиной груди, и Мирослав начинает сладко-сладко растирать её по всему Илье собой, обеими ракетками, окунает в смазку мячик и скользит по сладко дышащему Илюше и им тоже, пока мягкие Илюшины руки зарываются уже ему в волосы, гладят у затылка, за ушами, по чисто-белой шее гладят и никак не нагладятся. Члены их трутся тоже бесконтрольно друг об друга, но до них и дела никому никакого нет, когда можно проминать измазанные в смазке плотные предплечья, оглаживать бледнющую солёно-сахарную кожу по контуру бесконечных вен, выцеловывать друг другу ямочки, впадинки, смуглые родинки, напряжённые и расслабленные сухожилия, костяшки пальцев. И всё это продолжает снимать неотрывно застывший истуканом Слава, который, похоже, просто забыл за всем этим раскинувшимся по столу бесчинством, что вообще имеет способность двигаться. Ну, во всяком случае, до того момента, как ему в объектив снова упираются две пары неизменно, неотвратимо влекущих глаз. — Слав, ты чего застыл-то? Мы как вообще, хорошо смотримся? Ещё бы, блять. Он ещё спрашивает, этот Мирослав ебучий. Да Слава насмотреться не может на этот их мозгосносящий кремовый бутербродик, завёрнутый, нахуй, во взмокшую сетку, как будто специально для него! Это же просто, просто… — Дай руку, Слав! У тебя ж одна не занята. Вообще-то занята, хочет сказать Слава, но вспоминает, что вцепился в штатив камеры обеими руками единственно лишь для того, чтобы себя не трогать. Потому что иначе это было бы фатально, без вариантов. — Слава! Ты тут? Нет, Слава определённо не тут. Или наоборот слишком тут, теперь уже так с ходу не скажешь. Илья его ступор видит и зовёт по-другому, телесно — тыкает Славу в бедро и тут же хихикает удовлетворённо, когда его ладонь обхватывает бросившаяся на неё рефлекторно Славина ладонь. Илья ловит наконец Славин взгляд, высунувшийся из-за камеры, и тянет его руку в самое пекло — в хлюпающий обильной смазкой просвет между собой и Мирой. Мира наконец соображает тоже и кладёт свою лапищу поверх Славиной, которая оказывается зажата теперь с обеих сторон. А Слава так и не говорит ничего, только зумит свою пленённую руку сверх всякой меры и очень, очень старается дышать. — Вот так, сюда. Когда Илья и Мира, засинхронизировавшись, принимаются тереться обоими животами о потонувшую тут же в смазке Славину ладонь, у Славы окончательно скосоёбливается крыша. Он рыпается к парням вплотную, жмётся к их раскалённым телам всем, чем только может, и суёт камеру почти что в сам мозгодробительно чавкающий его рукой пресс, от которого нервные окончания погибают и воскресают, погибают и воскресают, провоцируя вдохи-выдохи вразброс, без всякого иного умысла, кроме Славиной кончины. А пока Слава скоропостижно теряет возможность иметь возможность, Мира вцеловывается развязно в Илюшин топкий рот, пыхтит ему носом в лицо и всё раскатывает, расплавливает Славину ладонь по Илюшиному животу, делает это ритмично, длинно, методично, чтобы Слава ещё неделю минимум потом краснел внутренне и внешне, едва на неё взглянув. Или не краснел, а хотел больше, ещё, снова, потому что оставлять этот эпизод единичным было бы как-то грустно, правда ведь? — Мир, а давай… — шепчет скомканной скороговоркой Илья чуть-чуть совсем оторвавшемуся от него Мире куда-то под губу, — давай его впустим, а? Славу, к нам сюда, под сетку. Он говорит это, а его ловкие пальцы уже ослабляют узел на сетке у Мириной поясницы, и Мира кивает так ультимативно, что чёлка опять рушится ему на пол-лица под Илюхин мягкий смех. — Да, Слав, давай, ты нам тут целиком так-то нужен, а не частями. Вот уж воистину что правда, то правда. И Слава это, конечно, уяснить уже успел, потому и влезает тут же в сеточное кольцо без раздумий, угождает всем собой в раскинувшиеся объятья, топится в запахе кожи, смазки, слюны с вымазывающих его поцелуев и всё никак надышаться ими не может, потому что уже точно не может мочь, точно не здесь и не сейчас, не на изнывающем от тяжести этого безумства теннисном столе. Каким-то хуем они все втроём вновь оказываются в сидячем положении уже знакомым Славе треугольничком, и всё продолжается: камера, смазка, ракетки, мячик, руки, ещё руки, ещё смазка, снова ракетки, снова мячик, снова руки, теперь губы, языки, и снова руки, руки со смазкой, руки в смазке, руки с ракетками, с мячиком, с камерой, с Иисусом, блять, Христом, и всё это как будто бы одновременно, нескончаемым потоком, в котором парни теряются и норовят затеряться ещё больше. И эти руки, на которых Слава так дьявольски зациклился, ни секунды продохнуть не дают, такие хваткие, такие нежные, такие любопытные до всего, до всех, до Славы целиком, а не только до его члена и ягодиц, как это так отчаянно часто бывает. Слава этим четырём рукам нужен весь, от стоптанных пяток до выбеленных волос, от тонких лодыжек до наточенных скул, от плотных икр до жилистой шеи, от поросших бёдер до выгравированных на теле ключиц, — и так дальше до бесконечности, пока Слава с ними со всеми ещё раз пятнадцать ко всем хуям не ебанётся, и всё равно даже этого будет слишком непозволительно мало. — Илюх, бля, ну вот так камеру держи, ну ты шо? — Да ты так в кадр не входишь весь, коряжник, блять! Пока Илья со смесью хихиканья и пыхтения пытается уместить в кадре нарочно ещё более раскоряживающегося Мирослава, у Славы появляется мгновение, чтобы хоть немного оценить ситуацию. Впрочем, когда он обнаруживает четыре бледные ступни, облепившие его каменный стояк, мгновение почему-то очень быстро заканчивается. — Боже, ну Мира! — Илья догадывается наконец, как Мирину шаловливость перенаправить, и нападает ртом на его сосок. — Слав, помогай! Слава честно пробует к Мире склониться, но от первого же движения его залитый сверху донизу смазкой член трётся о кольцо из ног и вышваркивает из Славы такой стон, что всё внимание парней опять переключается на него. — Ебать ты звучишь, Слав, — Мира смачно облизывает губы, весело переглядываясь с Илюхой. — Вкусно. А как звучать иначе в этом пиздеце? Слава не знает и знать не желает, он просто отпускает всё, отпускает себя и рушится обратно в эту игру, к Мире и Илюше, чтобы и дальше беззастенчиво звучать в три голоса на весь участок. Да что там в три голоса, у них тут вообще всё уже звучит как будто, буквально всё, каждый сантиметр кожи влажно хлюпает от смазки, каждое движение по столу отзывается скрипом креплений и плеском лужи, в которой они все разом барахтаются, и в этой луже становится уже явно ещё больше всего, самого разного, включая неминуемый пот, текущую без всякой меры слюну, вышеупомянутую смазку, выплеснувшуюся буйными залпами сперму… Погодите, сперму? Какую ещё сперму? Слава осознаёт, что кончил, лишь когда узел на сетке лопается от натяжения, и падает тут же на спину на стол вместе с Ильёй и Мирославом, которые как ни в чём не бывало продолжают обвивать его с обеих сторон, хотя они, похоже, тоже кончили, судя по слишком уж обильным вязким выделениям на Славином животе. Слава так безнадёжно привык уже к тому, что у всех после оргазма сразу находятся очень срочные и неотложные дела, что теперь вид обоих парней, безмятежно размазывающих сперму по его прессу ракетками, кажется ему максимальнейше сюрреалистичным. — Мы что, кончили? Очень умный вопрос, Вячеслав. — Возможно, — отвечает держащий камеру Илья, перегоняя ракеткой в лужу спермы ещё и забрызганный всеми жидкостями Вселенной мячик. — Видимо, когда по головкам одновременно проводишь гладенько покрытием вот этой ракетки, в мире что-то схлопывается. — Э, а шо сразу во мне-то? — Мира поджимает губы сперва, но затем, наткнувшись на совершенно серьёзную Илюхину физиономию, не выдерживает и прыскает. — Хотя ладно, во мне тоже, такое вот вам, в общем, чистосердечное признание. И они, похоже, вообще не планируют заканчивать, скорее наоборот, так и продолжают рассеивать сперму, теперь уже ладошками, по груди и выше, и Слава наконец подключается и пытается теперь перемазать спермой и их тоже, опять запуская неизбежные взрывы смеха, брыкания и прочие радости жизни, которые Слава так ужасающе отвык когда-то к сексу относить. — Надеюсь, стол на нас в суд не подаст за это всё, — Мирослав забирает у Илюхи камеру и зумит без всякой причины Илюхину безмерно довольную мордаху. — Лучше сетку спроси, мы её вообще содрали и теперь лежим на ней. Впрочем, этот невероятно занимательный диалог развития так и не получает, потому что всё внимание вдруг перетягивает на себя резкий лязг калитки. Всунувшийся внутрь участка половиной тела Дима застывает в проходе, напоровшись взглядом на развалившуюся на теннисном столе троицу. — А, отдыхаете, значит. У Славы остро перехватывает в животе. Ну всё, попались. Но Дима даже бровью не ведёт, только скашивает глаза на часы. — Остальные вернутся минут через двадцать, так что давайте, закругляйтесь потихоньку, — он уже почти скрывается в проходе, но всё-таки задерживается ещё ненадолго. — А, и да, если вы мне стол сломали, новый берёте за свой счёт. Калитка захлопывается за Димой, и Слава выдыхает с таким облегчением, что даже Илья чуть-чуть пугается. — Ты чего, Слав? Это ж Димас, ему похуй. Все говорят, что им похуй, но обычно это до тех пор, пока Слава не видит, как перекашиваются от злости их милые, добрые лица примерно в таких же случаях. Но Диме, похоже, похуй взаправду. И это просто жутчайше радует. — У нас тут всем похуй, Слав, ты же знаешь. Слава это, конечно, знал, но теперь он не только знает, но и верит. Верит, пожалуй, окончательно. Обкончательно. — Ну всё, парни, пора чинить стол. И хотя стол, ко всеобщему счастью, нагрузку выдержал, парням всё равно предстоит ещё много чего успеть. Сперва Илья и Мира слижут со Славы всю сперму и все остальные жидкости под его истошные вопли о том, что ему щекотно. Потом Слава, конечно, ответит им взаимностью сполна. Затем они все попытаются высушить озеро на столе и болото под столом и даже отчасти преуспеют, когда кто-то догадается принести ещё пару тряпок. После этого они нехотя оденутся, перепутав шмотки трижды, а дальше Слава с прижатой к груди драгоценной камерой ещё более нехотя вывернется из облюбованных лап парней, ринется наверх, в занятую им комнату буткемпа, и на его ноутбуке вскоре появится крайне загадочная запароленная папочка с каким-нибудь чересчур невзрачным названием. И название это будет… Теннисный стол Да, что-то в этом роде.