Everything Is Fine

Каждую ночь в моих снах мы находимся на берегу бескрайнего океана. Идём вдоль побережья, обжигая босые ноги горячим песком, пока озорные волны шумят где-то вдалеке. — Все хорошо, Какучо. Я рядом. И вот я здесь. А тебя, как и ожидалось, нет. Ни рядом, ни где-то за горизонтом. Твоё тело давно рассыпалось прахом, что покоится в каменной тюрьме надгробия на краю Токийского кладбища, но я, как дурак, надеялся на невозможное до последнего. Смешно тебе смотреть на меня, да? Филиппины так же прекрасны, как ты мне и рассказывал. Ещё давно, в детстве, когда в приюте мы лежали на одной кровати глубокой ночью, и густая тьма освещалась лишь вспышками молний. Я прижимался к тебе, как к единственному оплоту безопасности, а ты аккуратно перебирал чёрные пряди на моей голове, избегая области шрама, и спокойно рассказывал про родину своей матери то, что сам вычитал лишь в никому не нужных путеводителях, что стояли на полках приюта вместо детских сказок. — Филиппины состоят из многих островов, а один из них Бантаян. На нём есть пляж Сандира-Бич, очень красивый. Там тёплое море, белый песок и джунгли. Его ещё называют райским пляжем, настолько там круто, веришь? Я внимательно вслушиваюсь в каждое слово, надеясь не вздрогнуть от очередного оглушительного раската грома. И верю всем сердцем. — Когда мы вырастем, я тебя туда отвезу. И вот мы уже не дети. Лежим в твоей квартире на диване. Вместе. Мне 14, а тебе 18. Ты гладишь меня по бритой голове, невесомо касаясь шрама, а я все так же прижимаюсь к тебе всем телом. На плечи взвалились ответственность и планы на ближайшее будущее, но ты помнишь про обещание. Так же, как и я трепетно храню в сердце эту надежду. — Исполнится тебе 18, и мы поедем на Бантаян. Потерпи немного. Я ступаю по влажному песку, захожу в солёную воду, сажусь и жду. Тебя или своего конца? Буду рад обоим вариантам. Мысли о смерти меня больше не пугают. Признаться честно, я поклялся, что умру за тебя, если того будет требовать ситуация. Это была серьёзная договорённость между нами, и я честно принял это условие, но в груди, при единой мысли о моей возможной кончине, что-то неприятно сжималось. Наверное, всем детям страшно умирать? Но больше меня пугала лишь возможность того, что умереть можешь ты. Да так, что кровь в жилах стыла, а дыхание перехватывало. — Знаешь, на твоём месте я бы давно застрелился, — сказал как-то Ран Хайтани, раскачивая в руках бокал со льдом и портвейном. — Я бы с радостью, да только он мне голову открутит на том свете, — в ответ лишь грустная усмешка и улыбка, полная боли. Ран смотрит как-то сочувственно, словно понимающе. Хочется до невозможности. Хочется к тебе. Я бы убил себя ещё тогда, 22 февраля. Взял бы злополучный пистолет, да вставил себе в рот, без промедления нажимая на курок. Не смог, сил не хватило. Пытался, пытался множество раз, но так ничего и не вышло. Я слабак, ты сам это знаешь. Под мышцами и тяжёлыми кулаками сидит лишь испуганный ребёнок. Но каждую вылазку надеюсь, что именно эта будет моей последней. Пока не получается. Больной разум играет со мной злую шутку — в шуме волн я слышу песню. Перелив гитарных струн, сопровождавший каждый наш совместный вечер. Где-то над ухом звучит твой голос, пропевает с нежностью каждое слово. Я могу лишь безмолвно слушать и впитывать, словно губка, каждую ноту, плавные взмахи твоих белоснежных ресниц и мягкую улыбку, которую был благословлён видеть лишь я. Твоё лицо, что я никогда не смогу забыть, ровно как и твою песню. Каким же уязвимым и досягаемым ты казался в те моменты. Ты словно божество, Изана. То, что вело меня по жизни, по чьим законам я жил, чьим желаниям я безропотно потакал, за которым бездумно следовал, словно слепой новорождённый щенок. То, которому я, не сомневаясь, отдал бы всё, что у меня есть. Они говорят, что это нездоровая зависимость. Они говорят, что так быть не должно, что мне пора очнуться от бесконечного сна, где тебя ещё имеет смысл ждать, и двигаться дальше. Да что они знают о здоровых отношениях? Хоть один из них? Что они могут знать о моих чувствах к тебе, об их глубине и силе? Я не хочу просыпаться. Не когда твоя ещё теплая ладонь касается моей, когда я плечом чувствую твою мягкую щёку. Не когда я, словно зачарованный, не могу оторвать взгляда от контраста цветов нашей кожи. Не когда ты обещаешь мне, что останешься рядом, и действительно остаёшься. Голова опускается на песчаное дно, волна нежно застилает лицо, закрывая мои глаза. Как и когда-то я закрывал твои. Тоска безжалостно выжигает чёрную дыру в груди, ровно под татуировкой с твоей серьгой. Безутешная скорбь вместе с солёной водой заполняют лёгкие. — Теперь всё будет хорошо, Какучо. Я рядом.