Не особенный

      — Если я буду тонуть, то ты будешь последним, кому я подам руку, чтобы спастись, — Антон горько усмехнулся. Сигарета с грохотом ударилась об кафельный пол балкона, теряясь среди таких же потухших окурков.       — Почему? — Арсений не был удивлён — он всегда знал, что является якорем для Шастуна, только вот он не только держал его на одном месте, не давая утонуть, но и лишал всяческого движения. И он сам прекрасно об этом знал.       — Так у меня хотя бы будет шанс спастись, а с тобой — нет, — оперевшись руками об изгородь, он устремил свой взгляд куда-то вперёд, где загорались огни большого города.       Вечер был приятным, тёплым, а лёгкий июньский ветерок нежно обволакивал тело в лавандовый кокон — внутри царило какое-то странное умиротворение, словно они не стояли сейчас на балконе своей съёмной квартиры, из которой им придётся уехать утром. Антону — в Воронеж, Арсению — в Питер. Их дороги вновь расходились из той точки, в которой сошлись каких-то пять лет назад. Вообще, интересная вышла история: один был безбашенным студентом менеджмента, другой — холодным начинающим дизайнером, видевший своё призвание в искусстве. Казалось бы, между ними ни грамма общей массы, но каким-то образом их электроны смогли найти общий электрический уровень. И всё: игра началась, ставки сделаны, кости брошены — они медленно падали на протяжении столь долгого времени, чтобы в конечном итоге упасть на ребро и не показать точного результата.       Антон не знал, когда точно всё начало разрушаться: в тот момент, как они пересекли порог этой квартиры, или в тот момент, когда Шастун в принципе согласился на эту авантюру. Одно он знал точно: Арсений с самого начала лидировал, был на несколько шагов впереди и в принципе находился в выигрышной позиции, чего не скажешь об Антоне. Юный, ещё совсем невинный мальчик был с головой погружён в романтику первой любви. Нельзя точно сказать, чего у них не было: начиная от душевных разговоров и заканчивая пьяным диким сексом на парковке, — у них было всё, о чём мечтают девушки, читая дамские романы. Не было лишь определённости, стабильности и хоть какого-то намёка на серьёзность: Арсению это было не нужно, а Антон просто не умел быть таким. Он как слепой котёнок следовал за своих хозяином, внимал каждому его слову и старался угодить, пока в конечном счёте не потерял себя.       Что осталось по итогу? Разбитая юная душа и нетронутое чужой тревогой тлетворное сердце. Арсений соврёт, если скажет, что ему жаль — он разучился быть таким ещё в старших классах, когда столкнулся с полным непринятием своего естества. Он хотел научится любить людей, но его не поняли, и он научился ненавидеть. Ненависть, страх, боль (сначала свои, а потом и чужие) давали ему силы, были источником энергии. Чем больше грязи он в себя вбирал, тем больше становился похожим на умирающего вампира, что никак не может насытиться своей жертвой. Антон идеально подходил под это: чистый, не тронутый чарующими эмоциями первой любви, открытый и такой притягательный. Наивный дурачок, что в свои восемнадцать был во всех смыслах девственником. Попов любил это. Любил, что его обожают, что его лелеют, боготворят. Упивался каждой улыбкой, томным вздохом и стоном Шастуна. Сейчас же, стоя в паре сантиметров от Антона, он пытался почувствовать хоть что-то особенное к нему, но не получалось — душа была пуста, как и голова.       — Мне жаль, — выдавил из себя Арсений, поворачивая голову к юноше: тот всё ещё сосредоточенно смотрел на город. Как бы Попов ни пытался, но прочесть хотя бы одну эмоцию на лице Антона он не мог — длительное житие-бытие с ним сказалось на Шастуне. Можно сказать, что тот со спермой и потом старшего впитал в себя артистизм и хладнокровие.       — Не пизди. Тебе никогда не было жаль, — Антон равнодушно пожал плечами. Сейчас, наверное, был единственный момент, когда они оба были искренними, открытыми друг с другом. Попов впервые не пытался строить из себя хуй знает что, а Шастун — здраво оценивал ситуацию, которая, объективно, была на уровне Марианской впадины.       — Ну, я пытался.       Антон не был особенным: он был таким же, как и все те, кто падал в ноги Арсению от его очарования.       Антон не был тем, ради кого он хотел бы изменить свою жизнь.       Антон уж точно не был тем человеком, вслед которому Арсений смотрел ещё добрые десять минут: он наблюдал за тем, как медленно скрывается фигура Шастуна за дверью их квартиры, а после — в салоне такси. Машина медленно двинулась с места, и Арсений чётко услышал, как окончательная точка была поставлена. Это было не то многоточие, что связывало его со всеми предыдущими жертвами: даже сейчас каждый из них был бы рад вниманию со стороны Попова и был готов примчаться по первому его слову. Но не Антон. И Арсений это понимал.       Антон был единственным, кто оставил его.       Антон был первым, кто не оглядываясь закрыл за собой дверь.       Антон был тем самым «не особенным», что заставил задуматься.       Сигарета в руке Попова давно уже не тлела: она безжизненным окурком покоилась между зажатыми пальцами. Опершись локтями на перила балкона, он взглядом обводил каждый дом, каждый фонарный столб или дерево, будто пытался прикоснуться к чему-то, до чего касался Антон. Доселе непонятные эмоции накатили на него, сжали грудь в невесомые тиски и сдавили горло — стало трудно дышать, перед глазами плыло, а в голове набатом стучала лишь одна мысль.       — На самом деле, это я был не особенным.