Теперь и навсегда

Тугой комок боли не даёт дышать. Судорожный вдох. Ещё. Ещё один. В горле застревает крик. Перед глазами всё плывёт, пол, она отчётливо чувствует, уходит из-под ног… Нет, мир не рухнет, мир совершенно точно переживёт. А на неё сейчас, в эту саму минуту, обрушилось небо. Застывшие на глазах слёзы, чьё-то полное тревоги: «Юля?» Навальная тихо качает головой. Хватается за руку Маши Певчих, цепкую, будто та сама отчаянно ищет утешения. — Я выступлю. Я… должна. Думала ли она о том, что будет делать, если однажды на самом деле прочтёт эти слова? Слишком много. Понимала ли? Ни на секунду. Отчаянная боль в груди — господи, утихни хоть на миг… Разве она могла знать до того, как это бывает, когда из груди вырывают половину сердца? — Ты готова? Готова к тому, что на неё будет смотреть весь мир, под лупой рассматривать, как она держится и достаточно ли скорбит? — Я готова. «Неправда», — пульсирует в голове, и это единственная связная мысль. Завтра Юле скажут, что это чудовищная ошибка, прочтёт в письме: «Йуленька, надеюсь, ты не успела сильно испугаться. А эти сволочи не дождутся». Только так — вопреки всему, потому что… Это не может быть правдой. Её свет, её любовь не может умереть один в тесной камере за полярным. Это невозможно, невыносимо… неправильно, так, что хочется кричать, сорвать голос от бессильной ярости. Глухой ночью Навальная стоит у зеркала, сквозь пелену слёз смотрит на своё усталое лицо, искусанные потрескавшиеся губы, нервно сцепив руки в замок. Лихорадочный блеск в глазах… Вторые сутки без сна она выдерживает, кажется, исключительно не чистом адреналине. Где-то в глубине души она с первой секунды поняла, разве можно обмануть любящее сердце, на этот раз — правда. На этот раз — окончательно. Теперь — не поможешь и не спасёшь. Только разум отказывался принимать эту страшную реальность — до самого последнего момента и сейчас, даже сейчас. «Чего ты ждёшь? На что надеешься? На что ещё? — с неожиданной злостью думает она. — Его нет». Странное, иррациональное и до жути жгучее желание сделать себе больно. Заставить очнуться. Юлия шевелит губами, пытаясь заставить себя произнести вслух эти слова. Невероятным усилием воли. — Твоего мужа больше… нет. — Голос, чужой и жёсткий, охрипший от бесконечных рыданий, срывается на последнем слове. Навальная закрывает лицо руками и сотрясается в беззвучном плаче. Как же хочется запустить кулаком в это зеркало! Она почти слышит в ушах оглушительный звон бьющегося стекла, чувствует жгучую пульсирующую боль, видит тёмно-бордовую кровь, стекающую по руке. «Интересно, какие у меня шансы умереть от потери крови до приезда всяких скорых?» — мрачно шепчет Юлия. Уйти за ним вслед… Хотя бы не будет так больно… В голове мелькают воспоминания. Она сидит рядом с Лёшей в клинике, поправляет подушку, держит за руку… Их торопливые объятия после прилёта в Россию — последние перед его арестом… Лёша в суде рисует сердечко на запотевшем стекле, она улыбается из последних сил… Их последняя встреча в суде… Последняя… Господи, последняя, кто мог тогда об этом знать? И неизменно смеющийся, поддерживающий её муж… Юля тихо качает головой, резко отдёргивает руку и отступает на шаг. Лёша, что бы он сказал? — Прости… Когда Навальная наконец проваливается в сон, ей снится Лёша. Смотрит на неё чуть виноватым взглядом, мол, прости, что так вышло, любимая. Юлия кидается ему в объятия, задыхаясь от слёз и сбивчивого шёпота: — Лёш, Лёшенька… Я, оказывается, такая слабая и думаю о смерти, и… — Ты самая сильная. Юлия ещё крепче прижмается головой к его груди, шепчет, что не готова его потерять, что не знает, как дальше жить… Поднимает взгляд, заглядывает ему в глаза. — Я отомщу за тебя, слышишь? Ты слышишь меня? Вновь срывает голос. Кричит отчаянно, насколько хватает сил. Просыпается с бешено колотящимся сердцем, плачет, обнимая руками подушку. Сон! Ей просто приснился кошмарный сон! А потом в голову ударяет осознание, с такой неотвратимой силой, что хочется вновь разрыдаться. Это не сон, не игры больного разума, никакая не ошибка. И Лёша больше никогда её не обнимет. Юлия ходит по квартире бледной тенью, зябко обнимает себя руками. И — вспоминает-вспоминает-вспоминает… Кажется, что уже и не было никогда по-другому, без бесконечного страха за его жизнь, без запрятанной куда-то вглубь сознания, но не смолкающей ни на секунду боли. И той юной и беззаботной Юли совершенно точно больше нет. Стальной блеск в глазах, ни единой слезинки… «Я так могу». От ярости и ненависти к убийце мужа сводит скулы, темнеет в глазах… «Я так смогу». Гранатовый терпкий привкус вина на языке… Юлия тихо усмехается и говорит куда-то в сторону: — Нет, я вовсе не собираюсь напиться в одиночестве. Я важное решение обдумываю. Ты бы хотел, чтобы это была я, чтобы я встала на твоё место, я знаю… — Навальная тихо качает головой. — Интересно, это можно считать сдвигом по фазе или ещё нет? Юлия берёт телефон, набирает сообщение Кире. Она вновь подходит к зеркалу, смотрит на себя долгим сосредоточенным взглядом. По щекам текут слёзы. Опять. Едва ли эта боль когда-нибудь утихнет — «время лечит», Юля никогда не верила в эту чушь. Навальная прижимает руку к сердцу, шепчет: — Ты теперь вот здесь. Теперь и навсегда. А я не подведу. Её губы трогает слабая, вымученная улыбка.