I will

I will take good care of you, i will take good care of you Everything you feel is good if you would only let you I will wash your hair at night and dry it out with care I will see your body bear and still i will live here

      Энджел заваливается в полумрак коридора, не в состоянии держаться прямо. На часах почти пять утра: скоро должна проснуться Чарли — главный жаворонок среди них и единственный, ведь Вэгги встаёт по утрам далеко не по своей воле, — а за барной стойкой неизменно звенят бокалы.       Хаск безмолвно разглядывает Энджела: выбившиеся запутанные пряди волос, смазанный макияж, кровоточащая царапина на бедре, почему-то одной из перчаток нет. В общем, вид достаточно жалкий и побитый. Ко всему прочему, Энджел, очевидно, пьян и под наркотой, как это всегда бывает после тяжёлых смен. Как это бывает каждый раз.       Хаск, натирая бокал до блеска, некоторое время наблюдает за тщетными попытками Даста встать и пройти хотя бы два шага, не рухнув на пол. Взять стакан, отполировать, проверить на чистоту, поставить на место — довольно полезная привычка, доведённая до автоматизма после долгих лет работы за барной стойкой. Рабочее место остаётся чистым, а босс — довольным, ведь Хаск профессионально изображает активную деятельность. Даже если здесь за ним никто не следит (кроме Аластора, но это другой случай), он всё равно скрупулезно сдувает пылинки с каждой поверхности.       А ещё с неизменной тряпкой в руке легче прятать нервозность. Ведь за стойкой не видно мечущегося хвоста, а блеск стекла отвлекает внимание от трясущихся то ли от тревожности, то ли от алкоголизма рук.       Звон — Хаск вернул бокал на место. Хруст — Хаск присел рядом с Энджелом.       Тот сидит с закрытыми рукой глазами и еле двигает языком, спрашивая:       — Ты чего не спишь? — говорит с хрипом, даже не пытаясь откашляться. Скорее всего, у Энджела раскалывается на две части голова и всё тело ломит. Скорее всего, в его желудке ничего, кроме алкоголя. Хаск может почувствовать кислый запах рвоты и пота, сопровождающий Энджела столько, сколько он его знает. Он вдыхает носом глубже и морщится. Жжёная пластмасса, въевшаяся в чужие волосы и мех. Въевшаяся настолько, что образ Энджела больше не может обходиться без неё.       Вот он — Энджел Даст — разврат и похоть, сухость во рту и жжёная пластмасса. Немного раздражающий слизистую носа запах аммиака. Щепотка розовой крови. Всеобъемлющее описание. Энджел Даст, приносящий Валентино сотни тысяч душ за одну смену. Энджел Даст, за дырки которого многие готовы побороться, если бы порностудия была похожа на бойцовский ринг.       Как хорошо, что через экраны не передаются запахи и сгустившееся в воздухе отчаяние. Ничего, кроме профессиональной съёмки, фальшивого огня в глазах и наигранно грязных реплик, на которые так часто жалуется Энджел.       Хаск раздумывает над ответом.       — Считай, что я уже поспал, — врёт и не краснеет. Почему-то жизненно необходимо скрыть факт того, что он ждал именно Даста. Почему-то вместо комфортного времяпровождения в своей комнате Хаск выбрал зал без единой души. Но зато с тикающими часами, будто отсчитывающими отведённые Хаску минуты. Хотя, он ведь уже умер.       — Что, так ждал меня? Папочка соскучился? — пьяно тянет Энджел, сделав ещё несколько попыток подняться на ноги. Издаёт вздох, подозрительно похожий на стон. Даже в таком состоянии пытается удержать образ. Пытается выглядеть вызывающе, хотя даже стоять не может. Пытается сделать вид, что его не втаптывали в грязь на протяжении шестнадцати часов в прямом эфире.       Но Хаск — гибрид кота и птицы. Он отлично видит в темноте.       Вместо ответа лишь тянет лапу, ловя полный непонимания взгляд.       — Руку давай.       Энджел глупо моргает, смотрит по сторонам, будто бы в поисках помощи, и переводит скептический взгляд на Хаска.       — Я же не колясочник, в конце концов, — заплетающимся языком ворчит он и встаёт, пошатываясь. Вот упрямый. Хаск же видит, как неуверенно Энджел делает эти маленькие шажки, даже не отходя от стены. Таким темпом он и до кровати не доберётся, как ему снова придётся возвращаться туда, откуда пришёл.       Энджел рушится как карточный домик. Падает на колени, протащившись от силы метр.       — Бля.       Хаск почти восхищается тому, как ёмко Энджел выражает своё негодование.       В этот раз он не дожидается согласия и силой поднимает непутёвого пьяницу. Тот виновато прячет глаза, будто Хаску не плевать, где и с кем он шлялся и почему не пришёл вовремя, как настоятельно рекомендовала ему Чарли. Агрессивно-по-доброму рекомендовала.       Ладно, возможно, немного ему не плевать. Что, блять, в этот раз Валентино придумал, что его подопечный с трудом стоит на ногах? Или в этот раз сам подопечный виноват? Должно быть, тот растратил последние силы на дорогу обратно в отель. Учитывая, что обычно он брал такси.       — Хорошо, помоги добраться до комнаты, пожалуйста, — удивительно покладисто и вежливо просит Энджел, схватившись за плечо Хаска. Без единого грязного слова. Даже без его любимого «папочки». Неужели идея Чарли дала свои плоды?       Они проходят мимо комнаты Сэра Пентиуса, откуда каждую ночь слышен храп его забавных яйцеголовых приспешников. Хаск вынужденно придерживает непривычно тихого Энджела за талию и вдобавок помогает себе крылом. Тот практически висит, еле переставляя ноги. Хаск внутренне усмехается: и этот демон так настойчиво делал вид, что всё в порядке?       Они проходят мимо комнаты Чарли и Вэгги. Энджел дышит ему в самое ухо, заставляя кисточки неконтролируемо дёргаться. Жжёная пластмасса, кажется, начинает втираться и в его мех.       Шаг, два, три. Они проходят мимо комнаты Энджела.       — Эй, котёнок, вообще-то мы уже пришли, — тут же возникает он. Подобное обращение таким пьяным голосом заставляет дёргаться не только ухо, но и глаз.       — От тебя воняет. Тебе нужно помыться.       — Я могу помыться позже.       — Не можешь.       — О, да брось! Я буквально стою с трудом. Ты всерьёз считаешь, что я сделаю все водные процедуры в таком состоянии?       Это заставляет Хаска задуматься. Ненадолго, правда, всего лишь небольшая пауза. Для приличия.       — Я помогу тебе.       Энджела, кажется, коротит, судя по его молчанию. Но длится оно примерно столько же, сколько мыслительный процесс Хаска. Недолго.       — Оу, так мы теперь на таком уровне отношений, да? Я и не знал, — елейно тянет гласные, зачем-то сильнее прижимаясь щекой к чужому плечу, пока чёрный хвост нервно бьёт Энджела по сапогам. Хаск мысленно ругает себя за то, что не радовался покладистому Энджелу в полную меру. Велика вероятность, что до следующей смены тот просто не доживёт: Хаск утопит его в ванной, перед этим растворив в воде одну из бесчисленных бомбочек, чтобы вторая смерть Энджела была красивой.       — Хватит пиздеть, двигай ногами.       Свет слепит все восемь глаз Энджела, заставляя его зажмуриться. Полумрак казался однозначно приятнее.       Как бы сильно Хаск не искрился раздражением — кончик хвоста метрономом подметает пол — он как можно более бережно усаживает Энджела на единственное подходящее место — унитаз. Некоторое время приходится потратить на настройку горячей воды — Даст как-то рассказывал, что любит вариться в кипятке, — и тот снова начинает нести какой-то бред:       — Хаски, — снова этот тон, — а ты поможешь смыть макияж? Мне нужно двухэтапное очищение: сначала щербетом, а затем-       — Ещё чего. Может, мне и массаж заодно тебе сделать? — бурчит Хаск, рассматривая многочисленные баночки с одинаковым на вид содержимым, но разным названием. Гель для душа, молочко для душа, крем-гель для душа, парфюмированный, блять, крем-гель для душа. Тут есть что-то нормальное? Гель для душа десять в одном, например?       — Было бы неплохо, — мурчит Энджел почти зазывающе.       «Вообще-то это моя прерогатива», — думается Хаску.       Энджел закидывает ногу на ногу и подпирает рукой подбородок, зачем-то провожая взглядом каждое действие Хаска. У Энджела достаточно большое количество разного рода дерьма для ванны: помимо гелей и кремов ещё и пилинги, скрабы, кондиционеры и маски для волос. Но что странно — почти все эти бесчисленные банки и бутылки даже не открывались ни разу. Раздумья прерывает чужой скучающий голос:       — Хаски, добавь, пожалуйста, в воду вон тот розовый гель, — неопределённо машет Энджел.       — Ты, блять, издеваешься? Они все розовые.       — Неправда! Этот — маджента, рядом стоит цвет бутонов вишни, за ним — тёмно-розовый, цвет Барби-       — Не могу поверить, что у тебя всё ещё есть силы на пиздёж.       Хаск выливает половину первой попавшейся баночки. Ему вовсе не интересно, какие у Энджела предпочтения в ебучем розовом, от которого уже начинает рябить в глазах.       Когда ванна наконец готова, Хаск просит Энджела раздеться. Конечно, не обошлось без пошлых нихуя не смешных шуточек Энджела и вследствие этого пожеланий умереть со стороны Хаска, который даже Бога вспомнить успел. Но они справились. Почти.       — Ты собрался мыться в сапогах? — Хаск на взводе. Ещё чуть-чуть, и ему придётся объясняться перед Чарли, почему остатки Энджела размазаны по всему отелю, а самому Хаску, кажется, нужна терапия. И очень дорогие таблетки.       Ладно, он гиперболизирует, но ради, блять, всего сущего. Какого хуя Энджел стоит с такой недовольной рожей, нарочито незаинтересованно рассматривая ногти, и просто отказывается снимать свои пиздануться длинные сапоги?       Хаск с силой трёт переносицу, подавляя в себе желание выпустить когти и нанести Энджелу ещё одну психологическую травму.       — Ты что, всегда моешься в сапогах?       — Нет, только когда рядом кто-то есть, — Энджел складывает обе пары рук.       — Ладно. В чём проблема?       Энджел делает паузу, пытаясь, видимо, придумать достойную причину.       — Эм. Ты вообще видел эту шнуровку? Я, конечно, много чего могу этими руками, — ухмылка, — но я в хламину, и никто из нас не хочет надолго задерживаться здесь, так?       Глаз Хаска не просто дёргается. Он бьётся в припадке.       — Из-за этого ты устроил весь этот пиздец? Зачем вообще ты носишь такую неудобную обувь?       — Я порно-звезда, окей? Мне платят за то, что я выгляжу горячо. Высокие сапоги на каблуках — это горячо.       Хаск не слушает. Только садится и принимается развязывать туго затянутую шнуровку. Настолько туго, что тот удивляется — каким образом какая-нибудь из вен ещё не оказалось пережатой. Настолько туго, словно попытка что-то спрятать.       — Убери лапы.       Вздрогнув, Хаск замирает. Чужой голос почему-то потерял свою раздражающую игривость. Сломался и перешёл на яростный шёпот. Шерсть на затылке непроизвольно зашевелилась.       — Что на этот раз не так? — Хаск сглатывает и убирает лапы от греха подальше. Энджел выглядит… Странно? Насколько это слово вообще можно использовать по отношению к нему. Взгляд направлен куда-то вбок, затаив внутри затхлую боль. Как будто Хаск случайно напомнил ему о чём-то, что тот так старательно пытался запить алкоголем и забыть в наркотическом опьянении. О чём-то, что делало его таким несчастным. Разбитым. Содрал корку со старой раны и залез под кожу.       Перед ним оказался не Энджел Даст, а Энтони во всей своей уродливой красе.       — Просто не надо, хорошо? Я и так чувствую себя достаточно уязвлённым, — вздыхает он. Отчего-то в груди Хаска становится слишком тесно. Будто что-то пытается занять место сердца, что-то большое, липкое и горячее — дотронься — ожог обеспечен, — не вмещающееся в грудную клетку. Что-то заставляет его молчать и пялиться на неестественную бледность и крепко сжатую челюсть.       После затянувшейся паузы Хаск неловко кашляет в кулак.       — Слушай, мне глубоко плевать, что у тебя там за страшный секрет. Я повидал много хуйни за обе жизни. Поэтому давай так: ты позволяешь мне снять сапоги, а я не смотрю. Идёт?       Напряжение в воздухе можно резать ножом — оно могло бы задавить Хаска к хуям, если бы Энджел внезапно не потянул уголки губ вверх.       — Идёт. Но ты смотришь только на меня.       Хаск сдерживает себя от закатывания глаз.       — Ты, голый, сидишь на унитазе, пока я снимаю с тебя сапоги и смотрю точно в глаза. Не находишь это пиздецки неловким? — ворчит он, но глаза не отводит, наощупь стараясь как можно быстрее справиться с задачей.       — Ты сам на это подписался.       И не поспоришь — он ведь сам предложил. Возможно, в этот раз пойло попалось не только дешёвым, но и с каким-нибудь галлюциногенным внутри, хотя обычно это по части Энджела.       Шнуровка поддаваться не хотела. В какой-то момент Хаск запутался и уже хотел было мельком взглянуть, но четыре пары глаз прожигали его насквозь, запрещая лишние движения. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.       В комнате ощутимо потеплело. Стаскивая один из сапогов, Хаск случайно проводит кончиками пальцев по, предположительно, голени. Всё бы ничего, но вместо бархата и нежности чужой кожи, он ощущает… бугристость?       Энджел улавливает повисшее в воздухе замешательство и тут же вскакивает. Хаск лишь мельком замечает красные и розоватые пятна, хаотично рассеянные по ногам. На краю сознания маячит тревожная мысль, но её с силой отодвигает ещё одна: Энджел ведь не собирается улизнуть прямо сейчас?       Ответ не заставляет себя долго ждать: что-то с громким всплеском падает в ванну. Что-то очень длинное и розовое.       Хаск, наконец, находит слова:       — Ты всю воду расплескал, — ворчание. Энджел, сгорбившись, сидит, смотря куда-то в бок. Всё его тело крайне удачно прикрыто образовавшейся розовой пеной. Весь его облик сквозит какой-то надломанной хрупкостью, неисправностью. Он сползает ниже по стенке в воду, спрятав половину лица, и это выглядит почти трогательно.       И какой бес так яростно сжимает то липкое и горячее в его груди?       — И долго ты там стоять будешь?       Голос его тоже какой-то хрупкий и надломанный. Словно он кутается не в воздушную, тёплую пену, а в плед, пока на фоне полыхает огнём его дом. Картина, в общем, достаточно отчаянная.       Хаск вздыхает. Берёт в лапы лейку, просит Энджела приподняться и приступает к делу.       — А я думал, что коты боятся воды, — хрипит тот, даже не пытаясь добавить шутливой интонации. Хаску и брызгать ему в лицо не хочется, настолько он жалко выглядит. И настолько это ворошит забытую им же сентиментальность.       Он еле находит баночку с шампунем, ведь Энджел засунул язык в жопу и греется. Хаск не может его винить.       — Дай знак, если, эм, пена попадёт в глаза или ещё что-нибудь, — почему-то Хаску надо было это сказать. Что-то внутри чесалось и подначивало хоть как-то разбавить обстановку. Однако ничего, кроме слабого кивка, он не получает. Ну, попытаться стоило.       Воздух пропитывается чем-то очень сладким и в стиле Энджела, что Хаск не в силах распознать. Он легко массажирует кожу головы, находя это занятие довольно успокаивающим. Пена тихо скрипит, пар ласково обнимает со всех сторон, а Энджел, наконец, немного расслабляется. Плечи заметно опускаются, и дыхание становится глубже. Теперь вместо неловкости лёгкие наполняет аромат вишни. Или розы. Или жвачки. Или что там ещё производители намешали, чтобы продать товар да подороже.       Но всё же — запах пластмассы удаётся перебить. Это радует.       Энджел просит после шампуня нанести маску на некоторое время, что Хаск, хоть и со скрипом, но выполняет. Зачем-то следует всем инструкциям, ведь с какого-то хуя её нельзя наносить на корни. Зачем-то прочёсывает волосы, избавляясь от колтунов на затылке. Зачем-то находит эту глупость исцеляющей. Как если бы он и впрямь, находясь в грёбанном Аду, потихоньку искупляет грехи.       Будь здесь Чарли, она бы пищала от радости.       — Зачем тебе столько херни для душа? — спрашивает Хаск. Маску нужно подержать хотя бы минут пять, как объяснил ему Энджел. Задавать вопросы показалось бессмысленным.       — Для баланса вселенной, — важно отвечает Энджел. — А вообще, ты не представляешь, как это всё приятно наносить, — добавляет чуть тише: — и Валентино любит, когда от меня хорошо пахнет.       — Но ты больше половины этой приблуды даже не открывал, — Хаск скептически приподнимает бровь.       Энджел почему-то делает паузу перед ответом.       — Не всегда получается.       Хаск замолкает. Это не его дело.       Он предупреждает Энджела закрыть глаза и смывает маску большим количеством воды. А ведь волосы и впрямь стали более гладкими, совершенно не путаясь в пальцах. Ладно, это достойно восхищения.       Все процедуры Хаска сопровождал звон в ушах. Ему нравилось это. Никакого нескончаемого потока мыслей, как оно было около получаса назад, пока он дожидался кое-кого очень наглого. Настолько пустой его голова была только после ударной дозы дешёвого пойла, но вместо умиротворения он получал дикую мигрень на утро и ужасный запах изо рта.       Звон стоит до тех пор, пока его не заменяет задушенный всхлип. Уши тут же встают торчком, но Хаск силой заставляет себя не реагировать. Он не понимает, как не заметил раньше мелкую дрожь и напряжение в чужих плечах. Не понимает, когда Энджел успел притянуть к себе колени и сжаться, будто стыдясь чего-то.       Хаск — грёбанный бармен. Его работа — мешать коктейли и слушать проблемы несчастных демонов, которые находят успокоение в алкоголе. Иногда кивать. Но рот он открывает крайне редко. Демоны сами находят его, сами начинают нести какой-то несвязный бред о семье, работе, кризисе, — о чём угодно. Сами успокаиваются. Демоны — очень самостоятельный народ. Хаск лишь хороший слушатель.       Но они не в баре. Энджел не попросил ничего «покрепче», как это бывает каждый раз, а Хаск не плеснул ему в стакан какую-нибудь намешанную бурду по собственному, недавно придуманному рецепту. Обычно Энджел требовал чего-то ещё более крепкого. Обычно Хаск говорил, что он — законченный алкоголик. Обычно Энджел после третьей по счёту стопки начинал приставать к нему со странными предложениями, обычно включающими в себя «папочек» и «малышей». После пятой — что-то про криворукость бесов из стаффа. После шестой он, наконец, затихал.       Но Энджел молчит. Всхлипы бьют по ушам всё чаще и сильнее, он почти задыхается, но молчит.       Хаск впервые, будучи барменом, открывает рот.       — Если тебе нужно выговориться — представь, что мы за стойкой, — получается топорно и криво, но он никогда не был силён в красноречивости. Энджел изводит его молчанием. Даже всхлипывать перестал. Хаску думается, что сегодня его состояние особенно шаткое. Возможно, его нужно оставить одного. Зря он всё это затеял.       — Ты, наверное, видел это, — Энджел приподнимает одну ногу так, чтобы показать лишь бедро и часть голени. Первое, что Хаск замечает — хаотично разбросанные кратеры. Рубцы и раны с запёкшейся кровью, вокруг которых мех с нежно розового сменился на почти чёрный. — Это тоже что-то типа побега от реальности. Когда она становится настолько травмирующей, что единственный способ удержать связь с телом — вот… это.       Хаск сглатывает. Загривок тут же топорщится мурашками. Почему-то оно бьёт мощнее, массивной цепью по щеке. Почему-то вид свежих ожогов ужасает сильнее, чем должен.       — Я так заебался. Настолько жалок, что даже, блять, помыться не могу самостоятельно, — сокрушительно продолжает Энджел, спрятав ногу. Уши Хаска прижимаются к макушке сами собой. Как хорошо, что его не видят.       — Ты неудачник. Но ты не жалок. Иначе я бы не помогал тебе.       — Ну спасибо, успокоил, — усмехается тот без злобы. — Этот ублюдок сегодня снова снихуя разозлился. Натравил на меня гончих — в итоге царапина на полбедра. Всё благодаря этим сукам, — Даст старается звучать весело. Будто бы это не он минуту назад лил слёзы в три ручья. Впрочем, судя по дрожащему голосу, он всё ещё на грани. Хаск никогда не мог понять этого: почему, рассказывая о травмирующих событиях, он улыбается? Он действительно думает, что окружающие поверят его натянутой улыбке, которая в любой момент может превратиться в искажённую злобой гримасу?       Но Энджел продолжает улыбаться, даже иногда хихикая. Он продолжает, блять, улыбаться.       Он не бьёт стены, не впадает в дикую истерику, не плачет весь вечер, не выливает агрессию хоть куда-нибудь. Энджел смеётся. И это не может не сбивать с толку.       Энджел продолжает говорить про «ублюдка», чьё имя даже называть не приходится — всё и так кристально ясно. Хаск слышит улыбку в дрожащем голосе. Это какой-то новый уровень притворства: улыбаться, рассказывая про эксплуатацию своего тела. Про унижения и боль. Улыбаться, мать твою.       Хаск не выдерживает.       — Эн… Энтони. Перестань этот цирк, ты не в порно-фильме, в конце концов. Если ты хочешь плакать — плачь. Злиться — как угодно. Да что хочешь делай. Но не надо врать себе, — голос хоть и мягкий, но настойчивый. Хаск не упомянул и половины того, что хотел. Странное чувство скованности его не покидает. Обычно он говорит всё, что думает откровеннее некуда. Сейчас же почему-то так сложно сказать о почти физической боли. О тяжести и беспокойстве. О том, как тяжело не сорваться с места и набить ебало этому ублюдку. Пусть это будет стоить ему жизни.       Это странно — чувствовать ненависть, циркулирующую в крови. Она пропитывает его так же, как эта сладкая хуйня в воздухе. Бьёт ключом где-то в глотке. Душит-душит-душит, похрустывая хрящами. Давит тяжестью собственного тела, будто возомнила себя сонным параличом.       Ну и сюр. Должно быть, это всё не по-настоящему. Ведь быть того не может — после стольких лет пустоты его вдруг одолевает такое сильное чувство, как ненависть?       — Не хочу плакать, — вопреки всему, чужой голос дрожит пуще прежнего. — Это глупо. Я должен был привыкнуть. Это ведь моя работа, моя подпись стоит на этом ебучем контракте. В том, что происходит, только моя вина.       Ненависть перетекает в беспомощность. Ранее с силой сжатый кулак расслабляется. Выпущенные когти втягиваются, ведь рядом нет жертвы, чьё тело можно было бы растерзать.       Хаск невольно вспоминает несчастное лицо принцессы, когда та вернулась из логова этого ублюдка. Своим визитом она сделала только хуже.       Некоторые вещи не должны быть произнесены вслух — Хаск уяснил это давно. Заучил, как дважды два — четыре. Зазубрил, как «Отче наш». Но иногда в правилах появляется лазейка. Небольшая, совсем крошечная, но не зря ведь люди называют котов жидкостью.       — Ты не виноват в том, что Валентино оказался конченым мудаком. Не виноват и в том, что не можешь уйти от него, — ненавистно выплёвывает Хаск, тыча Энджела в оголённое плечо. — Мы справимся. Не смей называть себя жалким или глупым. Не смей винить себя в том, что ты не привык. К хуёвому привыкать нельзя, даже если мы в Аду.       Хаск злобно выдыхает, чувствуя себя как никогда паршиво. Он так и не смог сказать, что всё наладится. «Всё будет хорошо» колет изнутри, царапает, скребёт. Он не имеет права обещать что-то, но как иначе дать надежду и мотивацию не сжечь себя в адском огне?       Уши снова встают торчком на слишком трепетный вздох Энджела. Тот впервые улыбается искренне, повернувшись к Хаску. Улыбка побитая и кривая, но зато настоящая.       «Должно быть, я схожу с ума», — думается Хаску.       — Не думал, что ты умеешь выдавать такие трогательные спичи, котёнок, — ласково говорит он. «Котёнок» теперь звучит правильно. Без лишней пошлости и длинных гласных.       Хаск плох в распознавании взглядов. Но ему определённо нравится разливающееся по внутренностям тепло, как будто он только-только хлебнул глинтвейна. Определённо нравится еле заметный прищур. Определённо нравится искрящаяся розовым ласка.       Он и подумать не мог, что на него можно смотреть так.       Энджел смущённо отводит взгляд. Смущённо? Неужели в его арсенале существует такое агрегатное состояние?       — Почему-то я чувствую себя более обнажённым, чем когда-либо. А тут ведь даже камер нет, — бурчит он на грани слышимости.       — Такова на вкус искренность, — хмыкает Хаск и достаёт розовое (неожиданно) полотенце.       Пока он просушивал волосы, оказалось, что он вообще в этой загробной жизни нихуя делать не умеет. Энджел театрально разнылся, что его волосы заслуживают более нежного отношения, а Хаск — неотёсанный болван, которого, видно, не учили обращаться с такими хрупкими персонами. Ведь волосы нужно промакивать полотенцем, а не тереть. Невероятно. Просто потрясающе.       Энджел заливисто смеётся, говорит что-то про глупое лицо Хаска. Будет грустно прекратить его веселье. Тем более когда он так заразительно смеётся — Хаск сам не понимает, когда начинает улыбаться.       — Что ты там говорил про двойное очищение?       — Двухэтапное.       — Ну да. Конечно.

Stay with me, hold my hand There's no need to be brave And while you sleep, I'll be scared So by the time you wake, I'll be brave