Белые хризантемы

Причин, по которым Пожарский позвал его переговорить именно в свой гостиничный номер, могло быть несколько. Избавиться от лишних свидетелей при передаче новых сведений — это раз. Войти в доверие дружеской беседой — это два. Показать нечто значимое для следствия — это три. Последнее было маловероятно, поскольку между ними так и не возникло внутреннего доверия. Да и как оно могло появиться у представителей враждебных сил — петербургской и московской… Разве что остротою ума и проницательностью они оказались схожи. Манера князя — одновременно — раздражала и очаровывала. Фандорин, не привыкший к столь явной фамильярности в высших кругах, каждый раз несколько тушевался, разумеется, этого не показывая. Тон его идеальных скул всё так же оставался ровно-мраморным, глаза — чуть присыпанными пеплом, без блеску, и губы улыбались лишь изломанной линией, однако… Однако внутри с некоторых пор он начал замечать за собой изменения. С появлением Пожарского в отделении становилось веселее, теплее — и, очевидно, именно такой простоты не хватало Эрасту Петровичу. Простоты, конечно, напускной: сверкающих хитрецой глаз князь даже не имел намерения прятать. Фандорин научился различать его шаги среди общего гула отделения. Приходилось перед его приходом собираться внутренне, чтоб ничем и никак не выказать нарастающего волнения. Разбираться в себе не хватало ни времени, ни сил, ни смелости. Зарёкшийся не следовать сердцу, Эраст Петрович давил все порывы души и несколько даже мрачно думал — исключительно о следствии. Подходя к гостинице, Фандорин, однако, поймал себя на мысли постыдной и некрасивой: он хотел увидеть Пожарского. И совсем не по вопросам следствия… Князь открыл почти мгновенно — и Эрасту Петровичу пришлось резко и глубоко вдохнуть, чтоб хотя бы с помощью дыхательной техники успокоить мятежное сердце: так хорош был Глеб Георгиевич в домашнем чёрном халате, с просвечивающейся белой рубашкой, с его всегдашней довольной улыбкой и, конечно, сияющими в полутьме глазами. — А, Эраст Петрович, милости прошу! — Д-добрый вечер, к-князь. Показав на кресло у камина своей крепкой рукой, Пожарский отошёл к столику с графином. — Коньячку-с? — с озорной ноткой спросил он, вглядываясь в визави, чуть прищурясь. — Нет, б-благодарю вас. Когда князь изящно, что виделось сложным для его большой фигуры, опустился в кресло напротив, Фандорин не удержался и спросил: — Вы хотели п-переговорить со мной о д-деле? Выдержав небольшую паузу, отхлебнув из бокала, Глеб Георгиевич произнёс с улыбкой: — Именно так, Эраст Петрович. И замолчал — спокойно, совершенно мирно глядя на огонь. Замолчал надолго. Всё это не входило в план — и Эраст, осторожно поглядывая на князя, судорожно искал выхода, в то время как его сердце дрожало от возмущения театральностью происходящего. Наконец, Пожарский отставил бокал и взглянул на него прямо и как-то тяжело. — Дело наше очень важное… Это «наше» было сказано настолько двусмысленно, что не отреагировать значило бы поражение с первых минут. Возможно, во всём оказались виноваты Эрастовы глаза, не сумевшие скрыть лишних сейчас эмоций. Выдерживать внимательно следящий за каждым изменением его лица взгляд стало слишком тяжело — и он, резко поднявшись, подошёл к окну. — За что в-вы мучаете меня?.. Боже, с какой дикой тоской прошептал он этот вопрос!.. Вглядываясь в снежную дорогу, от горьких слов ли, но Эрастово сердце чуть остыло. Выдохнув, он прикрыл глаза — и почувствовал мягкое невесомое прикосновение к плечу. — Посмотри на меня, — прозвучало в полутьме, точно приказ. Конечно, Фандорин развернулся. И, чуть не задохнувшись, уставился на Пожарского своими большими прекрасными глазами. Перед ним был совершенно другой человек. Князь, без обычной весёлости, с виноватым лицом, с горящими глазами, с очевидными морщинами, оказался ещё прекраснее, ещё роднее. Пожарский провёл кончиками пальцев по его шее, так трепетно и нежно, прослеживая взглядом каждую линию — процарапал себе путь до самого сердца. Когда его рука остановилась на ложбинке между шеей и плечом, Эраст чуть подался вперёд. Оба, тяжело дыша, слышали сердцебиение друг друга. — Прости меня, — вторя тем же шёпотом, попросил Пожарский. Это оказалось слишком мучительно — так, что нещадно защемило в грудине. Порывисто обхватив князя трясущимися руками, Эраст приник к его губам. Глеб мгновенно прижал его к себе, целуя жадно, до одури глубоко, то отрываясь, то припадая вновь, точно в нескончаемой гонке. В приглушённых стонах они кое-как добрались до спальни… Разрядка была оглушительной. И на последних мгновениях ускользающего жара, Эраста пронзила догадка. Нет, не догадка — лёжа головой на груди Пожарского, он точно сопоставил факты. Это оказалось больнее всего. — Что с тобой, Эрастушка? — тут же откликнулся чуткий Глеб. Фандорин не посмел посмотреть ему в глаза — не хотел нарушать красоту момента. Пожарский снова начал целовать и ласкать его, лишь бы выжечь эту непонятную ему боль — и Эраст решил отдаться моменту, просто прожить с Глебом это последнее счастье… На завтра он рассчитал всё. Он не прогадал. В том доме погибли все: Грин, Игла, Пожарский… и он сам. В завещании была одна строчка, которую понял лишь скорбящий Маса: «Положите мне в гроб две белые хризантемы»