Во всех Вселенных

Научи меня, мой любимый Джонни.

***

      Это произошло в нашем штабе в Америке. Полугодовой поток миссий без нормального отдыха осточертел. Все были выжаты морально и физически.       После окончания действий на Кубе, мне не дали отлежаться со сломанными ребрами и четырех недель. Выслали на самолете в неизвестном направлении на новое задание. Грандиозное по меркам предыдущего, требующее всего нашего времени и навыков.       Макаров оказался скользким как глиста. Гонялись за ним по всей Европе, Урзыкстану и Кастовии, по ссаной Африке и нагнали, наконец, в России. За это время мы успели пережить предательство «Тени», спасение Ласвелл, знакомство с лучшими на свете Фарой и Алехандро и остановить разработку химического оружия. Все, как и предсказывал капитан на брифинге перед полетом в Сахру — просто не было.       В первый день меня встретил полный плац людей, только знакомой черно-белой маски нигде не было. Капитан извинился, что собрал всех так скоро и взял слово, что я постоянно буду проверяться в медпункте и при малейшем недомогании останусь отлеживаться на базе. Ни от одной вылазки я так и не отказался. Работал в поте лица, сосредоточился только на задании. Ждал.       Через месяц Гоуст все-таки прибыл, и ничего в моем расписании не изменилось. Сначала я думал подождать, пока он сам не подойдет ко мне, и мы как взрослые люди выясним отношения; меня снова примут в жаркие объятия со словами «Никогда тебя больше не отпущу». Но шли дни, а на меня не смотрели больше положенного, не удерживали возле себя, не пытались сесть ближе и не задавали вопросов. Да, я понимаю, мы были вместе всего несколько дней, что это ничто по сравнению с годами в армии и с десятком рук, через которые я прошел за всю жизнь. Но я нахрен не мог этого принять. Мог только бесполезно уверять себя в этом каждый день и все равно оказываться в раздрае каждый вечер.       Я стал всеми силами пытаться остаться с ним наедине и поговорить, но разборки пресекались на корню. Все всегда сводилось к работе или игнорировалось. А когда мы впервые оказались на задании вместе, я все понял.       Понял, как ему тяжело давался контроль над собой. Зная Гоуста и его любовь к педантичности, видеть, как у него не получается сделать идеально ровный надрез на шее врага, было больно. Нет, резал он все еще отлично, только не как привычный Гоуст.       Целыми днями он пропадал на тренировках, перепроверял снаряжение и технику тщательнее, чем кто-либо, а в остальное время закрывался в кабинете с горами документов. Никакого отдыха, никаких поблажек. Однажды я проследил за его слишком затянувшимися отжиманиями. Попытался выяснить, почему ритм сбивался, а счет велся не до круглого числа. Дошло. Он начинал сначала, когда опускался недостаточно низко.       Может, он опоздал на миссию по поимке Макарова, потому что Прайс отправил его куда-то далеко, проветрить голову (он вернулся похудевшим и злым). Не слишком-то получилось. Понятно, ни для кого из нас отношения не прошли бесследно. Теперь нужно учиться жить так, чтобы чувства вновь не помешали работе.       Я решил ослабить хватку, но совсем оставить Саймона я не смог. Он пытался загнать себя до такой степени, чтобы сил не оставалось даже думать. Мне такой вариант не подходил. Я не хотел его терять и не отступался от своих слов, что хочу видеть его счастливым. Конечно, я все еще думал, что счастлив он может быть только со мной. Что когда-нибудь мы непременно будем вместе и проживем приторно сладкую семейную жизнь. Это оставалось моей целью. Той, которую хранишь где-то очень глубоко и на каждый праздник загадываешь ее исполнение.       Первый этап по его повторному завоеванию я назвал «Невинность». Начал я с цветка, который оставил ему на посту, на который он должен был заступить после меня. Невинную ромашку. Просто надеялся, что она поддержит его и напомнит о человеке, на которого он может положиться, когда станет невыносимо тяжело. На утро изменений не случилось.       Ничего, я не сдался.       Может быть, этого было слишком мало, так что я стал делать романтичные мелочи постоянно. Вырезал наши инициалы на деревяшках в заметных местах, выводил на грязных стеклах сердечки, да много чего еще. Например, однажды нарисовал его не совсем реалистичный портрет на клочке бумаги и оставил на тумбочке возле кровати. И вот тогда, впервые за два месяца моих стараний, я почувствовал результат — в ту ночь кошмары Саймону не приснились.       Я одаривал его всевозможными знаками внимания, вплоть до сладких подарков, которые оставлял на пороге комнаты, только не подходил близко и не пытался заговорить в интимной обстановке. Вскоре добился его неприкрытых взглядов и даже ответов на шутки по рации. Саркастичных, самых милых ответов.       Я каждый раз таял, когда он открывал свой британский несносный рот, чтобы поддержать со мной разговор. Мы были далеко, но благодаря рации, создавалась иллюзия объятий и легких поглаживаний. Мне шептали на ухо глупости, будто целовали. Этот этап я назвал «Оттепель».       Теперь мы могли даже сидеть рядом на брифингах. Я старался лишний раз не трогать Саймона, все еще надеясь на инициативу от него. И, в конце концов, получил похлопывание по спине, — это он так выразил радость от того, что я выжил в фавелах, пока шел за ним до церкви. После того случая в Нью-Йорке он стал бояться прикоснуться ко мне или повысить голос. Я ощущал, как он рассчитывает время, которое рука должна провести на спине.       Было здорово идти по его наводкам до места встречи, находить оставленные вещи и оружие будто для меня. Теперь у меня в арсенале оказался один из его известных ножиков. Еще одна отобранная вещь в копилку. А дорогу до логова Алехандро я до сих пор не переварил. Было так комфортно, что в один момент я забыл о задании. Любовался звездами, расслабленной позой Саймона и надеялся, что мы никогда не приедем. Да, мы не поговорили, не высказали подавленные чувства, но дали себе волю утонуть в приятной неловкости.       Было трудно. Трудно друг без друга физически. Но я знал — если дадим слабину слишком рано, все опять похерим. Оставалось то самое ощущение, когда ради любви ты можешь пойти на все. А когда в руках оружие, тебя будет не так просто остановить.       Я не злился на Саймона ни капли. Что он мог еще сделать? Из-за минутной слабости отказаться от работы и пустить жизнь по пизде? Нет, уж лучше пожертвовать на время отношениями, начавшими поглощать его и сводить с ума. На время…       Когда обстановка между нами разрядилась окончательно, Прайс снова начал отправлять нас на парные миссии. Одна из таких была на вилле у какой-то бабехи, я уже не вспомню детали. Мы должны были допросить ее и взломать ноутбук. И все прошло настолько правильно, что я подумал, что после этого наступит наше горячее воссоединение и третий этап.       Я получил ножевой в район почек, но Гоуст не стал осторожничать со мной, как сделал бы это полгода назад. Он остановил кровотечение, жестко перевязал рану и отправил прикрывать нас, а сам занялся взломом базы данных. Он всецело доверил мне ответственность за наши жизни, дав перебить почти двадцать человек в одиночку.       Но все повисло. В неловкости, в пограничном состоянии между флиртом и игрой в друзей. Над нами можно было смеяться, что мы женатая парочка, но поверить в искренность чувств не приходило в голову никому. Наедине мы не оставались, а на публике флиртовали, сублимируя тоску и желание в дурачество. О нашей ситуации знал только Прайс, но он сохранил нейтралитет. Видимо, его устраивал вариант отношений наполовину. Он и не хотел оставлять меня в отчаянии, и не хотел помогать.       Но переживал. Нет, правда. По крайней мере, ему все это было интересно до чесотки. Капитан частенько расспрашивал подробности о наших совместных миссиях или разговорах, которые он пропускал. Говорил не принимать все близко к сердцу. Жаль, что не давал никаких отцовских советов. Я даже не знал, нормально ли будет переключиться на кого-то другого. Мои познания о сложности любви ограничивались фильмами Вуди Аллена, но его классическая идеальная и слишком романтичная концовка с каждым днем становилась все дальше от меня.       А ближе к концу череды миссий я заметил в Саймоне изменения, которые меня шокировали. В хорошем смысле. Если вначале он всех избегал и был занят только работой или убийственными тренировками, то со временем стал чаще вылезать из своей скорлупы и проводить время с нами. Иногда играл в карты, соглашался на совместные попойки и однажды даже снял маску при всех. Увидел, как меня это чуть не убило, что я приревновал, и не отвел взгляд от меня как обычно. Он говорил со мной одними глазами, убеждая, что сделал это для меня.       Что это? Ответ, что он готов? Тогда почему мы все еще не вместе?       Несмотря на то, что теперь он стал лучше вливаться в компанию и научился поддерживать некоторые разговоры, Саймон не стал уделять мне меньше внимания. Я все еще оставался его надоедливой женушкой, а игра в любовничков больше никого не раздражала, став обыденностью. Мы изредка позволяли себе прикосновения вроде толчков в бок или укладывания головы на плечо. Кто-то однажды сказал, что тоже хочет столько же заботы к себе от элти, на что получил выжигающий сердце взгляд Гоуста и угрозу расправы от меня.       Я был счастлив, что его мир расширялся. Правда. Может, он снова захочет вернуть себе документы и заняться чем-то помимо работы. Он даже набрал свой привычный вес, я постоянно пускал на него слюнки в раздевалке.       На последнем рывке, когда мы зачищали коридоры метро, порез на шее врага у него все-таки получился как надо. Я заметил, как он с облегчением вздохнул.       Тогда до меня дошло, что счастлив Саймон может быть и без меня. И получается это гораздо лучше, чем когда рядом вьется какой-то озабоченный придурковатый парень. Я решил оставить свою цель вернуть его, и жить стало как-то немного легче. Только тоскливее.       И вот сегодня, когда наши разборки с Макаровым подошли к концу, и был дан приказ отдыхать целый месяц как в последний раз, Саймон не смог проигнорировать небольшой праздник в честь моего повышения. Мы по-студенчески накрыли стол в одном из кабинетов и открыли несколько бутылок пива. Прайс взял с нас слово, что никто не напьется в штабе, а сразу поедет развлекаться куда-то за его пределы.       Мы сидели с Гоустом друг напротив друга. Я ловил все его движения и видел, как поднимается маска для глотка. Собрался только самый узкий круг сто сорок первой, мы да еще тройка оперативников, поэтому Саймон чувствовал себя более менее привычно. Перекидывался фразами с Газом, сидящим по левую руку, и выходил покурить с Прайсом.       Знаю, почему развыступался сегодня — все закончилось наилучшим для нас образом. Злодей побежден, Шепард отправлен «в отставку» неизвестным, а я получил звание младшего лейтенанта.       — Беру я его, значит, за шкирку и ка-ак прикладываю к двери. Синий след от краски остался у него на лбу. И знаете, что я тогда сказал? Знаете? — Еще чуть-чуть и я разъебу своими танцами руками все, что стоит на столе. — Говорю: «Попробуй-ка»…       — …дорблю, Господи, Соуп! — Газ разъяренно бросил в меня крышечку от бутылки. — Ты уже рассказывал эту историю! Твою мать, не говори, что у тебя все истории связаны с сырными каламбурами!       Рассказывал?       Я посмотрел на Гоуста, который тактически отвел взгляд в сторону. Ах ты, вот к чему был тот дурацкий вопрос. Ты думал, я его забыл? Нет, дружок, я помню все наше время посекундно. Все наши глупости, прикосновения и трения гениталиями.       И от воспоминаний все никак не избавиться.       — Его я тоже не ел, Гоуст, — сказал я, лишь бы он показал хоть каплю эмоций. Лишь бы посмотрел на меня.       Взгляд опустился, и, кажется, кроме меня дрожание его век никто не заметил. Черт, я делаю только хуже. Никаких шагов к исцелению.       — Соуп! — крикнул Газ, хватаясь за голову. — Ты младший, понимаешь? Младший лейтенант! То, что у вас наполовину одно звание, не дает тебе право его постоянно доебывать!       Гоуст тут же встал из-за стола, наспех опустив маску. Газ что-то бубнил по поводу того, что я дурак конченый, но я не обратил внимание. Не осмелился пойти за Саймоном, а остался пить дальше, скрывая улыбку за глотками. Радость от подколов с каждым разом стала проходить быстрее, и сейчас я уже через секунду сидел с кислым ебалом.       — Опять глухо? — Капитан появился рядом.       — Уже не знаю, зачем так делаю. — С ним невозможно не улыбаться. Я кивнул ему, приглашая посидеть со мной. — Вы были правы, там нечего ловить.       — Здесь он только из-за тебя. Мы-то знаем. — Разваливался на соседнем стуле со своим сияющим от хмеля и гордости лицом. Он потянулся ко мне, чтобы мы чокнулись бутылками.       — Тогда мог бы подойти и поздравить, — вздохнул я. Прайс был единственным, кому время от времени я закидывал свое нытье, но тот всегда лишь хмыкал и пожимал плечом. Что он смыслит в любви? Не за горами момент, когда ему самому нужна будет помощь. — Уже девять. Нужно собираться.       Я поспешил залпом допить пиво и начать уходить, пока Гоуст не вернулся на место.       — Постой. Расскажу кое-что, ты должен знать. Ласвелл этого не скажет, подорвет свою репутацию, — усмехнулся он, но, на всякий случай, проверил местонахождение Кейт. Ох уж этот его хитрый счастливый взгляд. — Фрэнк тогда не взял ни цента с нее.       Неужели? А с Гоуста он тоже ничего не взял? Господи, это великолепная новость… Чертовы матерые вояки. Ему же сто лет скоро стукнет, а все еще играет в благородство. Интересно, как он там. Наверное, собрал остатки Дельты и держит Кубу в ежовых рукавицах.       — Чего? Он же так распинался. — Бутылка отставлена подальше, к остальному мусору на столе. Я решил задержаться.       — Ну, знаешь, самолеты, логово, немного оружия — он получил достаточно. — Джон неодобрительно махнул рукой. — Он сказал, что неплохо прибухнул с кем-то и решил помочь по-дружески. В его репертуаре.       Я горько усмехнулся. Знаю-знаю, с кем. Наверное, сидели, молчали друг на друга, хлопнули виски залпом и теперь кореша на век.       А мне два года потребовалось, твою мать.

***

      Мы могли сидеть так до скончания веков, травя шуточки и глупые истории или обсуждая, как такому как я дали серьезное звание. Не каждому удается так четко выстрелить в голову отъявленному террористу вообще-то.       Признаюсь, тогда в тоннеле я думал, что с нами покончено. Мы настолько долго возились с обезвреживанием бомбы, что нас успели обнаружить. Благо Гоуст был рядом и отвлек на себя Макарова. Этой секунды хватило, чтобы я четко попал ему в лоб.       На улице становилось все темнее, а снегом засыпало неслыханно. Я боялся, что все рейсы до Англии отменят.       Из нашей престарелой тусовки я оказался тем, кто едет домой первым, как послушный мальчик. Остальные решили продолжить празднование. Осталась даже Кейт, наверное, потому что Джон галантно пригласил ее «бахнуть еще по одной», и сердце железной леди не выдержало. Что-то у них там наклевывается, всем очевидно.       Я стоял и ждал такси до аэропорта, чтобы улететь в Эдинбург ближайшим рейсом и попытаться излечиться от Гоуста дома. Все прокручивал в голове эти полгода. Понимал, что благодаря невероятно слаженным действиям удалось в очередной раз ненадолго спасти мир. Что было бы, если бы мы с Гоустом не взяли себя в руки? Может, лежали бы в гробу вместе. Там точно мое сердце не болело бы так сильно.       Я безрезультатно пытался убить в себе надежду на наше воссоединение. Был словно протухшим куском еды, закинутым за холодильник. И мне это не нравилось. Сколько можно ждать? Соберись, МакТавиш.       — Лейтенант, значит. — Послышался убийственно прекрасный, самый любимый голос на Земле.       — Младший. Как мне не устают напоминать, — я цокнул и сразу надел маску весельчака.       Повернулся к Саймону, который подошел как обычно незаметно — снег под ногами не издал ни герца. Он встал, не нарушая границ, не касаясь даже ботинком. Уставился на дорогу, поглядывая по сторонам в поисках моего такси.       Невольно улыбнувшись, я осознал, что сейчас мы одни, а со мной в кои-то веки хотят поговорить. Как-то неловко подрагивает все внутри. Хорошо, что я подвыпил, иначе не связал бы и двух слов.       — Хах, а ты когда получишь капитана?       Он украдкой стал осматривать замерзшего меня, буквально одним глазком, прячась за капюшон куртки. Черт, сейчас со мной тот самый Саймон, которого я так давно не видел. Говорит, словно мурлычет, взглядом манит, а не колет. Подпускает к себе.       — Когда один шотландец перестанет отбирать у меня добычу.       Все казалось мне смутно знакомым. Эти бабочки в животе, возможность говорить смущающие вещи, дикое желание дотронуться. Мое отношение к нему совершенно не изменилось и от этого стало тесно где-то в районе груди. Чего он хочет? Проводить меня в мир, где нет Гоуста? Где я, скорее всего, буду лежать на кровати и разлагаться, пока не позвонит Прайс и не вызовет на новый самоубийственный тур?       — Хорошо справляешься, — он снова попытался завести разговор.       Пошел ты. «Хорошо». Я каждый день задыхаюсь от одиночества, а ты вот так просто, когда захочется, подходишь ко мне и решаешь надавить на больное. Великолепно.       — У меня нет настроения и лопаются яйца. — Я тяжело выдохнул, пытаясь держать себя в руках, чтобы не врезать. — Оказывается, трудно хранить верность одному человеку так долго.       — Не похоже на тебя.       О, так мы прощупываем количество оставшихся у меня чувств.       Не поддавайся, Соуп.       — Вранье.       Черт возьми, конечно, не похоже. Не то, чтобы я пытался найти замену, но, придя в первый и последний раз в жизни в гей-бар, никому не удалось склонить меня к измене. Да, я считаю это изменой, потому что фразы «все кончено» не прозвучало, пусть хоть десять раз попросит меня не пердеть в его сторону.       Может, поэтому я все еще не могу его отпустить.       Прикосновения других мужиков тогда вызвали у меня чувство омерзения, так что я быстро ретировался. И мне не стыдно за попытку найти себе друга-гея, ведь спать я, правда, не пытался ни с кем. Ситуация сама приняла такой оборот, хотя я просто хотел поговорить с тем, кто меня поймет. Кто заставит меня бороться дальше.       Стыдно мне за кое-что другое — покупать в каком-то задрипанном секс-шопе в Сахре фаллоимитатор. Стыдно искать размер, близкий к его. Вот к его, стоящего рядом, привыкшего терпеть до посинения и любить безответно.       Стоило достать из памяти, например, как он держал меня за руку или в нетерпении зацеловывал, как меня бросало в жар, а сзади все тягуче сжималось. Я долго ходил вокруг да около, пытаясь сначала просто пальцами себя «порадовать», а потом и вовсе забить на это и сосредоточиться на работе. Но выходные никто не отменял. Те короткие дни, которые я проводил сам с собой, были вызовом для чувств. Для всех чувств. Пришлось расчехлять инструмент.       — Знаешь, заводить друзей на тебя тоже не похоже, — пробубнил. — Хорошо справляешься? — передернул я.       Он хмыкнул, оставшись не задетым издевкой. Пожал плечом, будто уговаривая себя сказать:       — Мы стали как семья.       — Если скажешь, что мы с тобой как братья, я застрелюсь на месте. С Газом и Алехандро пожалуйста. Я как-нибудь переживу их наличие в твоей жизни. Но со мной не надо.       Ох, и как же я мог забыть про вездесущего Фрэнка, блять, Вудса.       — Ты, оказывается, собственник. — Ясно, хочет показать, что мне не о чем волноваться, но не может отказать себе в наслаждении моей ревностью.       — Беру пример с тебя. Я все еще помню, как ты смотрел на Роуча, когда мы обнимались.       — Ты будешь каждый мой взгляд запоминать?       — Да, да, пародируй мои фразы, если такой смелый. — Я обошел его спереди, взял за куртку и немного притянул на себя, складывая губы бантиком. — Научи меня, мой любимый Джонни.       — Я не говорил такого. — Он пытался отстраниться, потому что вот-вот начнет улыбаться от испанского стыда.       Милашка. Всегда такой милашка. Одних его вечно грустных каре-зеленых глаз достаточно, чтобы я ебашил как ненормальный. Чтобы я ждал еще три сотни лет и шел за ним в любой ситуации. Я идиот? Да. Мы разве не выяснили это вначале?       — Кому ты чешешь? — Я отпустил его, смеясь в открытую с его смущения. — Абсолютно точно так и сказал.       Вдалеке показались фары. Они стали приближаться неспешно из-за заснеженной дороги. Оба заметили их, и не знали, что сделать с секундами, оставшимися на, скорее всего, последнюю теплую встречу в этом году.       — Знаешь, — сказал я, стараясь подобрать слова на прощание, — я много думал о на… об этом. Если бы мы не пересекли черту полгода назад, ты бы не отреагировал так быстро, когда Макаров повалил меня. Понимаешь, мы навсегда стали ближе с тобой, словно намагнитились. Мы видим друг друга так, как нас никто не видит.       — Я буду рядом, Джонни. С тобой, — он ответил нарочито серьезно.       — Нет, ты точно издеваешься! Это тоже моя фраза. — Напряжение вмиг испарилось, когда я шуточно ударил его кулаком по прессу.       — Мне нравится, когда ты смеешься.       — Там было «улыбаешься». — Я покачал головой. — Не ту роль выучил, Саймон.       Он растерянно посмотрел на меня, уже не скрывая улыбку. Взгляд был таким нежным, совершенно нежелающим меня отпускать. Что? Сердечко от имени кольнуло? Забыл уже, как оно звучит.       Машина оказалась в паре метров от нас и начала тормозить. Я потянулся за своим багажом, стоявшим на скамейке.       — Джонни.       Меня вдруг остановили.       Саймон всегда вкладывал в прикосновения гораздо больше ответов, чем я. Можно догадаться о чем он думает, только обняв. Его руки наспех накрыли меня, пряча в куртке, прижимая за плечи и голову к груди, что я так и не дотянулся до сумки.       Безусловно, без всяких колебаний или обдумываний, или, черт возьми, сомнений я обнял его в ответ. Прижался сильнее, чем он предполагал, и слегка отшатнул нас назад.       — Спасибо, что был рядом. Так заботился обо мне… — Я чувствовал его теплое дыхание, отдаваясь коротким долгожданным прикосновениям, а он все пытался сгрести меня руками как можно ближе. — Спасибо. Что дал время.       — Бери сколько угодно.       — Больше не нужно. — Схватил меня мертвой хваткой, что я почти перестал дышать. Таксист сигналит, а меня не отпускают, торопясь сказать все, на что хватит решимости.       — Что? — Да, я завис как истукан и задал самый бесполезный вопрос, который мог прозвучать в этой ситуации. Поэтому я и не герой романтических фильмов.       А он продолжил говорить этим тихим спешным шепотом возле уха, заставляющим расхотеть ехать домой:       — Джонни, а теперь спроси что-нибудь сексуальное. Что угодно.