Аэробика во рту

      Итак, эта небольшая (и нелепая) история случилась из-за какого-то бесполезного бессмысленного спора. Темой которого были…       Поцелуи.       Начать стоило с того, что все еще одинокий Ваньнин в свои тридцать с хвостиком искренне не понимал сути подобного действия. Он сидел в переполненном кафетерии, мешал безумно сладкий кофе любезно поданной палочкой и утверждал, мол, простой обмен слюнями, который часто приводит к последующей неловкости между целующимися, просто не может дарить удовольствие. Есть высокая вероятность стукнуться зубами, прикусить или даже прокусить, фу, фу, губу, или же просто… Озвучивать мысли о застрявшей в зубах еде, несвежем дыхании и о других таких же нелицеприятных вещах Ваньнин так и не решился.       Зато задрал нос (не зная, что вокруг его сурового сжатого рта ехидно пристроились молочные усики от сливок из кофе) и заявил, что поцелуи абсолютно точно мешают окружающим, которые ни о чем подобном слащавых парочек вокруг явно не просили. И вообще, таким идиотизмом будут заниматься только самые ненормальные люди.       Мо Жань, сидящий напротив с бутылкой газированной воды и огромным сэндвичем, удивленно приподнял бровь. О своей еде он позабыл еще в самом начале монолога.       — И… Что? Дальше? Вы так и не договорили, — напряженно нахмурился он и все-таки откусил несчастную булку с мясом и овощами. Чу Ваньнин, и так сидящий как на иголках, отвел взгляд. Даже ел Мо Вэйюй… Жадно, сильно, как он делал все. Это немного смущало. Хотелось сделать ему замечание, но не придраться: ни чавканья, ни хлюпов, ни даже лишних крошек вокруг…       — Уже неважно, — и тут так некстати закончился кофе. Аргх. — В любом случае, поцелуи, как и все последующие действия…       — Это какие?       — Не перебивай! — шикнул раздраженно Чу Ваньнин и потянулся за салфеткой. Он просто надеялся, что эти дурацкие «усики» вокруг рта были не слишком заметны. Если же наоборот, то это было бы весьма… Неловко. — Ты сам знаешь, какие.       — Нет, не знаю! Расскажете мне? — Мо Жань аж светился от удовольствия, вызванного удачной подколкой — это же была она, да? — а Ваньнин почувствовал себя еще более неуютно. Если бы они говорили о строении ядерного реактора или о разнице между замками с узким плоским ключом или широким объемным — и то было бы интереснее и проще. А поцелуи…       — Нет. Не маленький уже, — Чу Ваньнин скованно отставил чашку в сторону. В замках, дверных петлях и работе операционной системы Windows 11 он явно разбирался лучше, чем в просто обмене слюнями.       — Учитель Чу, а можно… Нескромный вопрос? — профессор (он так и не отучил Мо Жаня от этого «Учитель», хотя и пытался поначалу, пусть и не очень охотно) закатил глаза, но все-таки промолчал, будто бы разрешая спрашивать. Мо Жань прищурился. — А вы сами целовались когда-нибудь?       — Что за бесстыдные расспросы?! — не в бровь, а в глаз, и дальше по позвоночнику. Вы видите в зале хоть одного человека, который согласился бы на подобную авантюру вместе с Чу Ваньнином? Вот и он не видел. — Я не собираюсь отве…       — Ну если не целовались, почему вы так уверены в том, что это не может быть приятно?       Ваньнин замер. Ох, как же он, на самом деле, недолюбливал эти моменты: Мо Жань что-то спрашивал, задавал вопросы так, что они продолжали быть бессмысленными ужасающими проявлениями юношеской наглости, но какая-то неопровержимая логика в них все-таки оставалась. Как сейчас. Вроде и бред, такая уверенность профессора не на пустом месте родилась, а с другой стороны — разве хоть одна важная теорема не имеет практического доказательства? Как-то…       Глупо. Потому что этого практического доказательства у него нет. И не будет.       Да и сам Чу Ваньнин глупый, потому что внутри веселой искоркой вспыхивает мысль о том, что он мог бы попросить Мо Жаня найти ему это самое доказательство.       Руки сжали белые брюки почти до хруста ткани. Нельзя. Нельзя засматриваться на этого солнечного яркого молодого человека, которому Чу Ваньнин не ровня и которому дорога только к какой-нибудь задиристой смешливой девушке, похожей на самого Вэйюя. Кофе было сладким, а во рту прямо-таки разливалась кислинка. Мерзость.       — Учитель?       — Мне без разницы, что ты думаешь об этом, но мое мнение остается неизменным, — Ваньнин немного неряшливо сбросил в портфель ручки, которым подписывал документы перед этаким брейк-ланчем, что устроил ему как всегда внимательный и заботливый Мо Жань, и собрался уже было уйти, как…       — Может, я вам… — пауза. — Может, нам стоит попробовать это, чтобы вы убедились, что вы неправы?       — Всего хорошего, Мо Жань.       О да, как всегда. Жалкий побег с места преступления, отметившегося раздраем в мыслях, нервозностью в движениях и растерянностью во взгляде. До Чу Ваньнина только у кабинета дошло, что его первоначальное возмущение от такой нездоровой напористости полностью перекрыло все остальные мысли, и потому лишь на пороге очередной аудитории настигло осознание.       Мо Жань. Не кто-то другой, а именно Мо Жань!       Предложил ему… Что? Поцелуи? О, боги. Боги.       Лихорадочная краска и нездоровый блеск в раскосых красноватых глазах держались еще час, уродуя лицо Чу Ваньнина, который просто с ума сходил от такого поворота событий. В серьезность чужих слов он не верил, в их существование — тем более, наверняка же просто послышалось, но сердце продолжало стучать раза в полтора быстрее, не желая успокаиваться, а надежда внутри била незатыкаемым ключом.       «Иронично», — подумал с львиной долей ненависти и презрения к себе Ваньнин, когда закончился рабочий день. «А ведь в самом начале мы действительно обсуждали ядерный реактор».

***

      Далее история продолжилась, приняв совершенно неожиданный оборот. Хотя бы потому, что сам Мо Жань об их диалоге явно не забывал и делать этого в будущем не собирался. Он все еще вытаскивал вяло сопротивляющегося Ваньнина из лаборатории и аудиторий, все еще таскал ему еду, причем у профессора были все основания думать, что эти замечательные сладости или легкие перекусы родом не из университетской столовой, все еще внимательно слушал о последних наработках и нерадивых студентах, которые буквально разжигали в физике-ядерщике желание отхлестать их чем-нибудь длинным и больнючим… И все еще непонятным образом Мо Вэйюй умудрялся выруливать какими-то окольными путями к злополучной теме поцелуев.       — Давайте тогда подойдем с научной точки зрения, раз мои аргументы вас не убеждают, — недовольно и с очевидным вызовом в голосе фыркнул Мо Жань, откладывая палочки в стороны. Его рис с овощами был кроваво-красным от перца, и даже отсюда Чу Ваньнин с содроганием ощущал этот резкий запах и убийственный вкус, оседавший на языке. — Во-первых, при поцелуях вырабатываются гормоны счастья!       — А еще они появляются во время отдыха, чтения какой-нибудь интересной книги и занятий спортом, — непреклонно заявил Чу Ваньнин, отправляя в рот очередной кусочек вкуснейшего десерта. Это не было каким-то традиционным блюдом, а еще профессор как будто бы не видел его на витринах кафетерия, и это… Смущало. Откуда Мо Жань его притащил? — Это не так убедительно.       — Хорошо. Тогда как насчет окситоцина? Он помогает построить социальные связи, привязанности, а еще снижает уровень кортизола.       — Поцелуи — это не способ строить общение, — зашипел Ваньнин, и Мо Жань наклонился к нему ближе, непреклонно продолжая:       — А иммунитет? Поцелуи способствуют укреплению иммунитета, потому что…       — Хватит! Зачем ты мне все это рассказываешь?!       — А почему ты все еще сопротивляешься?! — буквально рявкнул Мо Жань, и его взгляд темных глаз наполнился обидой. — Я что, недостаточно хорош?       — Ты не… — Ваньнин замер, какой-то периферией умершего сознания замечая, что от шока ложечка выпала из его рук, звонко звякнув об стол. То есть… Как это сопротивляется? Мо Жань не шутил? Он поэтому две недели подряд все разговоры сводит к поцелуям и теме отношений, лишая Чу Ваньнина всякого спокойствия? Профессор уже подумывал о том, что ему нужно будет вежливо отказаться от всех этих обеденных перерывов, потому что собственные мысли и неадекватные желания творили с его степенностью и разумностью, которой он всегда гордился, просто невероятные вещи, делали из него старого развратника и идиота. Но молчал, понимая, что это — единственный способ видеть Мо Жаня каждый день, и…       — Извините, учитель, — аспирант вздохнул и неловко поскреб затылок. — Я сам не знаю, что на меня нашло. Знаю, это было невежливо — вот так вот вмешиваться в вашу жизнь, и… — он начал подниматься, и сердце Чу Ваньнина ухнуло куда-то вниз. Сколько он молчал? Минуту, две, все десять?! На лице у Мо Жаня было написано какое-то новое разочарование, огорчение, которого профессор не видел раньше, а еще — честное раскаяние, от которого становилось тошно. — Увидимся завтра. Доедайте и никуда не торопитесь, у вас еще почти десять минут.       И он ушел.       Вот так вот просто.       Все… Закончилось.       Ваньнин только успел скрипнуть стулом и поднять руку в направлении уходящего юноши, сумел лишь жалобно, тихо вскрикнуть «А!», как все. Все его мужество кончилось, грудь сдавило от ужаса и разочарования в самом себе, а потом взгляд метнулся на часы. Чу Ваньнин подумал, что оказаться насмерть погребенным под каким-нибудь станком во время пар — не такая уж и плохая затея. Слишком плохо ему было.       Обычно они с Мо Жанем сидели в кафетерии до последней минуты, заговариваясь, и аспиранту приходилось буквально вытаскивать профессора из-за стола, чтобы он не опоздал. Чу Ваньнин всегда успевал вернуться к работе вовремя только благодаря такой скромной заботе, потому что сам он увлекался чем-то интересным (разговоры с Мо Жанем сюда явно относились) и забывал о времени вовсе. А тут… Еще десять минут до начала пары. А Мо Вэйюй уже ушел.       Вокруг будто бы похолодало на несколько градусов, и Чу Ваньнин с ненавистью воктнул ложечку в пирожное, чтобы отправить кусочек в рот и тут же едва его не выплюнуть. Еда все еще оставалась вкусной, сладкой, легкой — но теперь от нее по всему телу разливалась горечь. Чу Ваньнин был почти уверен в том, что его глаза покраснели — едва он начинал о чем-то переживать и расстраиваться, как они тут же увлажнялись и начинали слегка ныть.       Видимо, чтобы окончательно себя добить, профессор скромно подошел к прилавку и изучил все, что было представлено на витринах. И, конечно же, его очаровательного тортика с шоколадным ганашем сверху там не было.       А что, если Мо Жань… Готовил это сам? Или на свои деньги покупал потрясающую еду в какой-нибудь кондитерской, потому что дешево стоить это угощение не могло?       До конца дня Чу Ваньнин мерзко бесновался в своем кабинете рядом с лабораторией, не в силах остановиться. Он перекладывал документы с места на место, пытался разобрать по банкам и ящикам составляющие спроектированных им механизмов, которые к ядерной физике не относились, и даже открывал годовую отчетность, но все шло не так, все раздражало его и напоминало об абсолютно идиотском провале во время обеда. Он не успел ничего сказать, не смог извиниться — Мо Жань ушел быстрее, и молодой человек явно разочаровался в нем, и Мо Вэйюй точно не придет завтра, и Чу Ваньнин опять забудет поесть, и в конце концов убьет свой желудок…       — Учитель? Вы не заняты? — Мо Жань кое-как протиснул половину своего тела в дверную щель, которая явно была слишком мала для его широких сильных плеч. Чу Ваньнин от испуга и замешательства выронил гаечный круг и тут же его поднял, надеясь, что это не выглядело жалко. Но он… Не ожидал, что к нему… Вернутся, и… — Пойдемте поедим.       — Я не… — отказать? Извиниться, сказав, что ему это неинтересно, что ему не хочется больше слушать все эти мерзкие (если бы) рассуждения о поцелуях, которых у него никогда не было и не будет? Предъявить претензию, мол, я вчера не нашел такого пирожного в кафетерии, зачем ты кормишь меня? Или просто никуда не пойти? Или сказать, что… — Я не очень занят. Но, может, поедим здесь?       — Что? — лицо Мо Жаня смешно вытянулось. А затем он… Покраснел. Чу Ваньнин едва не поперхнулся от такого зрелища, потому что картина розовеющих смуглых щек выбивала его из колеи и заставляла позорно смущаться. — Ну… Кхм… У меня как раз еда с собой сегодня, если вы не против…       — Проходи.       Мо Жань ужом скользнул внутрь и замер. Волна стыда тут же захлестнула профессора, потому в его кабинете царил отвратительный бардак. Ни один из столов, что были сплошь завалены бумагами, книгами, запчастями и какими-то непонятными вещами, совершенно точно не подходил для обеда. На глазах у взволнованного аспиранта Чу Ваньнин, не боясь запачкать белый халат, просто с нажимом провел рукой по столешнице и сдвинул весь этот кошмар в сторону, освобождая им место и игнорируя падающие предметы; правда, после небольшой влажной уборки тряпкой и расставленных контейнеров стало понятно, что проблемы только начинались.       Во-первых, они сидели не друг напротив друга, а рядом. Близко. Очень близко, и их колени почти соприкасались, и слюна во рту Ваньнина набегала точно не из-за вида потрясающей вкусной еды перед ним.       Во-вторых, как назло сегодня Мо Жань из-за относительно теплой погоды пришел в футболке и легкой куртке, и теперь черная ткань с дурацким принтом в виде хаски четко обрисовывала каждую мышцу могучего тела, отчего внутри профессора разливалась позорная слабость. Он бы даже самое дорогое оборудование, которое ему пришлось выбивать три года подряд, отдал бы сейчас за возможность провести руками по сильному торсу, чтобы ощутить эти невероятные жар и мощь своей собственной кожей.       В-третьих, опасения подтвердились. Еду готовил Мо Жань сам, поэтому сейчас он, пристыженный, ковырялся в мясном рулетике с перцом чили, пока Ваньнин жадно (в пределах разумного, конечно) уплетал свой легкий овощной салат и торжественно поглядывал в сторону куска слоеного пирога, который ждал его дальше. И от этой уже не тайной заботы, от этого восхитительного вкуса (профессор никогда не признается в том, что нормально ест только в университете благодаря Мо Жаню, потому что вся остальная еда кажется ему невкусной) по всему телу разливалось тепло, жалкое и трепещущее. Никто и никогда не делал столько для Ваньнина, сколько сделал этот вздорный буйный мальчишка, уже давно выросший в замечательного красивого мужчину.       И в-четвертых… Щеки Чу Ваньнина покраснели. Наверное, пирог он доест потом. Когда будет заедать горечь разочарования.       — М-мо Жань.       — М? Что-то не понравилось? — юноша напряженно посмотрел на тарелку. — Меньше специй? Я специально искал те, что…       — Я не об этом, — хмуро буркнул Ваньнин, стискивая лабораторный халат под столом в пальцах. Может, он ошибся? Может, это все одна большая шутка со стороны Мо Вэйюя? Но разве стал бы он так шутить?       — А… О чем?       — О… — пауза. — О… О том… — ну давай же, давай, скажи это! Спроси, что имел в виду Мо Жань, правда ли ему не противно думать о Ваньнине в таком ключе или…       — Учитель, — Мо Вэйюй отложил палочки в сторону и осторожно взял мужчину за руку. Тот слегка вздрогнул, но ладони не отнял, только смущенно полыхнул щеками и уставился в не очень чистый стол. — Простите, что вчера… Ну… Да и не только вчера… Простите, что так напирал с этими дурацкими вопросами про… Поцелуи, отношения там, предпочтения ваши, все остальное… Я не хотел вас обидеть, проверьте. Я…       Чу Ваньнин побледнел и замер, окаменел, словно некрасивая старая статуя. Почему-то эти извинения, осторожные и вежливые, только сильнее растравливали его душу. Он… Он не хотел, чтобы все было… Так. Он наоборот хотел сделать как лучше, а…       — Мо Жань…       — И я не… А? — аспирант замер, а затем пробормотал, будто не веря до конца: — Вы… Не сердитесь?       — Не сержусь.       — Я очень рад! Но я…       — Я… — давай же! — Я хочу попробовать.       — Вы… Что?       Тишина. Мо Жань, проглотив следующие слова, во все глаза смотрел на красного, как спелая вишня, учителя, что все еще пялился в стол и проклинал себя за неуместную напористость и смелость. Он уже был готов выбежать из кабинета и принести наспех написанное заявление об увольнении — он просто не сможет жить и работать здесь с таким позором! — как вдруг горячая сухая рука осторожно легла на его щеку.       — Учитель, — голос Мо Жаня стал глубже, ниже, и к нему добавилась такая соблазнительная хрипотца, что Чу Ваньнин тут же почувствовал слабость. — Вы уверены? Я не хочу вас принуждать.       — Либо делай, либо уходи! — выплюнул Ваньнин и все-таки вскочил, метнув на бывшего студента уничижительный взгляд. Конечно, он хотел! Едва ли не с самого первого дня их знакомства! Конечно, он не станет озвучивать свои желания напрямую! Он не настолько низко пал, нет!       Мо Жань тихо, раскатисто рассмеялся, поднимая внутри Чу Ваньнина новую волну гнева и стыда в укор себе, а потом внезапно, резко, но по-своему осторожно развернул профессора спиной к столу и встал перед ним, пристально заглядывая в глаза напротив. А затем придвинулся еще ближе, будто бы заключая в чашу из ладоней то бледнеющее, то краснеющее лицо преподавателя, и…       Они же прямо в университете! С незакрытой дверью! Не то чтобы к Чу Ваньнину часто заходили посетители, но от стыда ему захотелось провалиться сквозь землю, и он уже поднял руки, желая оттолкнуть Мо Жаня и отказаться от своего гнусного плана, как вдруг…       Его все-таки поцеловали.       Первое касание губ было… Странным. Волнительным, смущающим, но слава богу, у Ваньнина хватило такта закрыть глаза — он бы просто не вытерпел такого смущающего действия прямо у себя под носом. Потом Мо Жань отстранился, и тяжелое, жаркое дыхание опалило лицо Ваньнина, заставляя его вздрогнуть. Следом — еще одно касание, куда более смелое, но все еще… Ничего. Никакого особенного удовольствия или желания продолжить профессор не чувствовал. Нет, конечно, ему нравилось жадно и бессовестно цепляться слабыми пальцами за сильные мышцы на чужой спине, нравилось чувствовать такой желанный, напирающий жар, но стыд заполонял все существо, а чувство неловкости — той самой, которой он так боялся — накрывало с головой.       Еще раз Мо Жань подался назад, и Чу Ваньнин смущенно приоткрыл глаза, чтобы увидеть совершенно дикий, хищный взгляд Мо Вэйюя перед собой, чтобы в следующий момент услышать:       — Простите, учитель, но я не могу сдержаться.       Ваньнин даже пикнуть не успел.       Мо Жань резко вжал его в себя, снова приник к чужому рту, но теперь он был намного смелее и сильнее. Профессор замычал и попытался возмутиться такому напору, открыл было рот, и все.       Пропал.       Чужой язык резко подался внутрь, лизнул его собственный язык — Ваньнин только сдавленно ахнул от немного щекотного ощущения — каким-то изощренным образом обвел верхнюю и нижнюю губу, чтобы через секунду снова протолкнуться вперед, упереться в щеку, еще раз в язык, жарко и жадно объять его всего… Чу Ваньнин только беспомощно мычал, думая, что, наверное, ему нужно делать так же, на пробу шевельнул языком и тут же услышал громкий, прерывистый стон Мо Жаня. Тот оторвался от него на мгновение, и профессор, позабывшись, подался вперед, чтобы в следующее мгновение снова быть позорно заткнутым чужим бесстыдным ртом.       Это было жарко, мокро и очень, очень странно — ничего похожего в своей жизни раньше Чу Ваньнин не испытывал. Но он не хотел прекращать. Ему требовалось больше, сильнее, глубже, ему хотелось, чтобы Мо Жань сделал что-то с этим разгорающимся внутри жаром, чтобы он перестал с этой соблазнительной жадной улыбкой осторожно открывать свой собственный рот для неловких, рваных поцелуев Ваньнина, чтобы перестал так бессовестно захватывать дрожащий кончик языка своими губами, чтобы… Чтобы…       За дверью послышались крики и разговоры проходящих мимо студентов. Чу Ваньнин вздрогнул и с силой оттолкнул от себя Мо Жаня, да с такой, что юноша в два раза крупнее его едва не свалился на пол. Профессор резко повернулся к столу лицом и принялся судорожно складывать контейнеры, закрывать их, а когда дело было сделано — принялся искать какие-то невероятно важные документы в общей куче, снова захламляя стол бесполезным бумажным мусором.       Мо Жань осторожно, молча собрал все, что принес с собой и тихо попрощался с преподавателем. Тот рассеянно кивнул, а стоило двери закрыться — рухнул на пол и почти что заскулил, едва не принимаясь биться головой об пол.       Все его тело горело, губы были такими горячими и мокрыми, что это ощущалось почти неприятно. На языке остался слабый привкус лимонада, который пил аспирант, и совсем немного — острого красного перца из его мясного рулета, а внизу живота у профессора скопилось такое количество жара, что он… Он…       Черт возьми, теперь он понимал, почему люди так этим наслаждаются. Очень хорошо понимал.       И бессовестно хотел еще.

***

      История кончилась почти так, как ожидал Ваньнин. Почти. Потому что на самом деле он опять все едва не испортил.       После этого сумбурного неожиданного поцелуя сознание профессора будто разделилось на две половины. Одна сходила с ума, ныла, скулила и каждый вечер, проведенный в небольшой захламленной квартирке, принималась творить отвратительные вещи. Она требовала к себе и своим желаниям особого внимания, и Чу Ваньнин перебирал в голове воспоминания о поцелуе, жадно проводил по своим губам языком, иногда нелепо распахивал рот, будто ожидая, что рядом по волшебству вырастет Мо Жань и ворвется внутрь, снова сметет всего Ваньнина своим жаром и напором, окончательно погружая его в порок. В день случившегося бывший преподаватель Мо Вэйюя пал настолько низко, что бесстыдно потрогал себя, нервно, неловко, даже слегка болезненно и кончил, жадно воспроизводя в памяти все те ощущения, от которых у него по сей день слабели ноги.       Другая часть его разума побеждала. Поэтому Ваньнин целую неделю принципиально игнорировал Мо Жаня. Он специально уходил во время обеда куда-нибудь в деканат со срочным вопросом, сам относил не такие уж важные документы на кафедру или в другие корпуса, например, к математикам, а один раз, в пятницу, даже притаился позорно за углом, ожидая, пока Мо Вэйюй, дежуривший у дверей его кабинета, уйдет. Выглядел парень почти неважно. Совесть разъедала Ваньнина изнутри, но она же кричала ему забыть и оставить парня в покое.       Потому что… Потому что… Ну…       — Профессор? — Чу Ваньнин прикусил язык и обиженно покраснел. Они все еще работали с Мо Жанем в одном здании, пусть и на разных этажах, и шанс просто-напросто столкнуться в коридоре оставался высоким. Так и случилось сейчас. Физик отвернулся, глухо и холодно попривествовав аспиранта, и тот слабо улыбнулся. — Да, здравствуйте. Вот. Поешьте, пожалуйста, — в дрогнувшую руку ткнулся до боли знакомый контейнер с розовой крышечкой.       — Спасибо, тебе не стоило…       — Не переживайте, я не заставляю вас есть вместе, — как-то вяло и устало рассмеялся Мо Жань, и сердце Чу Ваньнина болезненно сжалось. Неужели парень так переживает из-за случившегося? Наверное, ему не понравилось, да? Конечно, Ваньнин со своими проблемами и отсутствием практики ни в какое сравнение не шел с теми, кто был у Мо Жаня до него, и поэтому аспирант наверняка жалел о случившемся, поэтому больше не хотел сидеть с Чу Ваньнином на обеде… Разумная часть его твердила, что он сам виноват, сам неделями бегал от Мо Жаня и отказывался с ним есть, а теперь возмущается, но… — До встречи, я пойду.       — Мо Жань!..       — М? — хотя парень отошел на приличное расстояние от преподавателя, но все равно услышал слабое восклицание. Тот тут же замер и через силу выдавил:       — Ты… Мы… Можем… Поесть вместе…       — Не нужно, — да, Чу Ваньнин был прав. Никому не понравится старый заносчивый заумный университетский червь, который настолько жалок и неприятен, что даже сейчас смотрит на одни только губы Мо Жаня. Сожаление и разочарование в себе самом, в своих желаниях захлестнуло несчастного учителя с головой, но спокойный размеренный голос Мо Вэйюя прервал их: — Я так понимаю, вам было не очень приятно то, что случилось… Неделю назад. Но я не очень хотел бы, чтобы вы пропускали обед. Поэтому…       — Мне… Не было… Неприятно… — пробормотал Ваньнин и стиснул до боли в руках контейнер с остывающей едой.       — Но вы же… — Мо Жань растерянно сглотнул и подошел чуть ближе. — Вы ничего не сказали и просто проигнорировали меня, и по вам видно было, что вы злы и расстроены, и…       — Я-я… Я не злился… Я х-хотел…       — Ваньнин, — собственное имя прошлось волной жара по всему телу смущенного профессора. Тот вскинул удивленный взгляд — раньше Мо Жань подобных вольностей себе не позволял — и замер от следующего вопроса: — Я могу поцеловать тебя еще раз?       Хватит тыкать, хватит спрашивать, перестань смотреть так, как будто правда этого хочешь, хватит осторожных прикосновений к щеке, от которых кожа горит, будто сейчас расплавится от высокой температуры твоего сильного жаркого тела.       Ваньнин стыдливо задрал подбородок (он так и не смирился с тем, что Мо Жань его выше) и зажмурился, словно сонный котенок — по крайней мере, в голове Мо Вэйюя промелькнуло именно такое сравнение, заставляя его улыбнуться. Эта же ладонь, которая несмело лежала на щеке профессора мгновением ранее, аккуратно скользнула дальше, на заднюю сторону шеи, а в следующий момент к упрямо поджатым и подрагивающим губам Ваньнина прижались чужие.       Каким-то невероятным образом они пересеклись в «тупике», в котором находилась дверь на мостик в соседний корпус — ей часто пользовались — а со стороны большого коридора их мог увидеть какой угодно человек, но сейчас об этом никто не думал. Ваньнин жадно тянул Мо Жаня на себя, жалобно хныкал, когда тот отстранялся, позорно потирал бедра друг о друга, переступая с ноги на ногу, потому что невыносимый жар в паху сводил его с ума. И Мо Вэйюй позволял ему это все. Целовал, гладил, аккуратно сжимал, прижимался ближе, пока забывшийся Ваньнин не ахнул и не отстранился, испуганно глядя вниз. Они каким-то образом оказались в тесных объятиях, и их… Бедра прижимались, и…       — Извините, учитель, — рассмеялся Мо Жань и оставил короткий звонкий поцелуй на чужой щеке. Ваньнин хотел возмутиться, но бессовестный юноша повел бедрами, и учитель застонал, даже через одежду чувствуя жар и твердость чужого возбуждения. — Но вы слишком прекрасны, чтобы я так не реагировал.       — Я не…       — Я тебя обожаю, Ваньнин, — прошептал Мо Жань и снова утянул его в поцелуй, и профессор еле сумел отстраниться, чтобы пробормотать что-то вроде «Лучше нам пойти в кабинет», игнорируя при этом озорно вспыхнувший взгляд Мо Вэйюя и собственное бешено бьющееся от чужого признания сердце.       До нужной аудитории Чу Ваньнин шел, задыхаясь так сильно, как не задыхался даже на своих еженедельных занятиях по аэробике. Крепко стискивающая его ладонь сильная рука ничуть не помогала расслабиться.       Мо Жань, подхватывающий его за задницу и водружающий на стол, ворчал, что в следующий свой визит сюда уберет весь этот невероятный срач, пока Чу Ваньнин обиженно хмурился и тянул его на себя для нового поцелуя, потому что того, что было в коридоре, ему оказалось мало. И он даже позволял ему гладить поясницу, стискивать бока и медленно надавливать на изнывающий под слоями одежды член, и…       Эта история кончилась полным, сокружающим поражением Ваньнина, потому что практика доказала ему всю жизненную необходимость в поцелуях. Жадных, мокрых, напористых, желанных. И обязательно — от Мо Жаня.