Путь к отступлению

Арсений сжимает в пальцах ручки подарочного пакета. Фиолетовые ленточки точно помялись. А ведь он их так тщательно завязывал сегодня утром… В другой руке он держит небольшой лист картона, изящно оформленный в историческом стиле, будто написанное признание для своей юной и непорочной невесты помешанным любовником. Глаза саднят. Арсений не спал практически всю ночь, довольствовавшись двухчасовым отдыхом, который больше походил на лихорадочный бред. Сквозь сладкую дрему, которая никак не могла утащить его в глубокий сон, ему все снились кошмары, чудились те ситуации, которые он представлял в голове, и верил, что хоть одна из них превратится в реальность. Ведь он так жаждал этого. Арсений пытался усмирить свои пылкие думы по поводу этого дня, однако мысли крутились исключительно вокруг событий, которые, как он думал, повлияют на его жизнь, будто сопротивление всему миру, не страшась чужих эмоций, словно борьба, перевернувшая драматичную жизнь на сто восемьдесят градусов. Перевернула. Вот только совсем не так, как ожидал Арсений. День рождение Антона выпадал в тот день на субботу. Однажды, за пару недель до торжества, он подловил Арсения в коридоре (они учились в параллельных классах), и заявил, что приглашает его на свой день рождения. Ударив Арсения по голове своим приглашением, Антон расхохотался, увидев, как озадачился Попов. Они дружили, но Арсений не верил, что настолько близко, чтобы впускать его в круг друзей Шастуна. Но Антон впустил. Позвал на праздник. И добавил так нежно, что будет очень ждать его. Для Арсения это значило намного больше простых слов приглашения. Парню казалось, что ему уделили внимание и одарили тем теплом, за которым он так гнался. Арсений готовился тщательно. Он хотел, чтобы парню не просто понравился подарок, а чтобы он шумно, прямо на праздновании, заявил, что это лучший подарок, который он получал, чтобы рассматривал его и благодарил Арсения. В Попове зажглась надежда, он представлял раз за разом яркую реакцию Антона, поэтому несколько дней раздумывал над подарком, а дальше принялся готовить его. Купил подарочную коробку, решив заполнить ее тем, что Антон хотел сам: фотоаппарат-полароид, набор со смешными носками и две кружки, напоминающие монстров, держащихся за руки. Добавил от себя конфет и шоколадок, а в каждую деталь подарка, завернув в трубочку и перевязав ленточкой, положил пожелания, написанные им от руки. Все поздравления не походили на обычные: «здоровья», «счастья» и «слушаться родителей». Арсений писал то, что по-настоящему хотел пожелать Антону. Подарок был оформлен, сверху вновь перевязан еще одной ленточкой: ярко-красной, которая так и кричала: «развяжи меня!». Арсений не находил в своем подарке что-то особенное, однако, зная, что Антону нравятся несуразные и смешные вещи, а также то, что он мечтает о фотоаппарате, печатающем тут же фото, Арсений понадеялся, что парень поистине справедливо оценит его подарок, и его благодарность вознесет Арсения от счастья на седьмое небо. Арсений догадывался, что этого подарка будет вполне достаточно. Он потратил на него все свои карманные деньги, и остался на ближайшие пару месяцев без школьных обедов, не решившись просить у матери повышение его капитала. Однако Арсений чересчур вдохновился и посчитал, что праздничный день идеально подойдет для того, чтобы вывалить на Антона те эмоции, которые Арсений давно испытывает. Спонтанная идея – признаться в своих чувствах – пришла ему на уроке литературы, когда учительница с воодушевлением рассказывала об эмоциональной Наташе Ростовой. Вдруг в голове Арсения будто щелкнула резкая мысль: почему же он не может жить своими эмоциями? Почему не может признаться во всем Антону? Ведь Антон уже довольно долго являлся тем, кто вдохновлял Арсения на какие-то мелочи. Иногда поднимал с постели с утра. Пусть и не догадываясь об этом, Антон заставлял Арсения явиться в школу, чтобы позволить им увидеться друг с другом хотя бы в коридоре, хотя бы пару раз за день. У Арсений сразу поднималось настроение, стоило увидеться с Антоном, переброситься парой фраз и посмеяться с каких-то школьных сплетен. Так почему же Антон не имеет право об этом знать? С чего вдруг Арсений так уверен, что его отвергнут? Почему решил, что не заслуживает этой любви? Ведь ему уделили ту чуточку тепла, которую раньше получать ему не доводилось. Воодушевление так и плескалось в нем. Вот он и написал это признание в любви, оформив его в стиле дворянского любовного письма, крепко сжимал его перед праздником, боясь выпустить из рук. На том листке было слишком многое: все яркие чувства, эмоции, метафоры и сравнения, которые ассоциировались с Антоном у Арсения. А парень у Попова всегда был связан с чем-то возвышенным, духовным и крайне важным. Он не стеснялся внутри себя признаваться, что это любовь. И даже ситуация, за день до дня рождения, никак не смутила его и не заставила изменить свое решение. Любовь и надежды на взаимность так ослепили его, что он не замечал ясных вещей. *** Антон, Арсений, Дима и Сережа, учась все в одной параллели, неплохо общались между собой. Их союз сложился случайно: Арсений учился в одном классе с Сережей и дружил с ним, сидел за одной партой, а Сережа довольно близко общался с Димой из параллельного, который, в свою очередь, был лучшим другом Антона. И так вышло, что эти линии переплетенных друзей заставляли их случайно сталкиваться. Наверное, благодаря этим связям Арсений и сдружился с Антоном. Такая же их случайная встреча (каждой из которых Арсений уделял слишком большое внимание) произошла за сутки до дня рождения Антона. Сережа, который вышел на задний двор школы, за спортивную площадку, покурить, прихватил с собой Арсения, где уже курил Антон в компании Димы. Арсений сначала удивленно замер, увидев друга из параллельного класса, но, поняв, что в этом нет ничего странного, и за спортивной площадкой курило еще полшколы, спокойно сел на низкий каменный выступ, устроившись рядом с Антоном, который уместил свою громоздкую долговязую фигуру на крошечном пыльном бордюре. Арсений даже дыхание задержал, дабы не потревожить парня. Он наслаждался его присутствием, его смехом. Даже запах табака от него исходил совершенно иной. Внутри разгоралось желание коснуться его волос, растрепать длинные русые кудри. Антон будто превращался в его личный наркотик, которым он был готов жить и дышать. Антон затянулся и, развернувшись к Арсению вполоборота, сказал. – На завтра все готово, я жду вас. Сердце Арсения пропустило удар. Антон все еще ждал. Ждал всех своих друзей. Но выделял ли он среди них Арсения? Ждал ли его по-особенному? Ждал ли так, как ждал Арсений, зная, что этот день перевернет все с ног на голову? – Много ребят будет? – спросил Сережа. – Не-ет, – растянул Антон, качнувшись на бордюре. – Все из нашей школы пацаны и несколько девчонок, вы их знаете. – Что за девчонки? – опять поинтересовался Сережа. Даже сигарета в его руках замерла. К женскому полу он всегда относился с особым трепетом. Дима, сидящий по другую сторону от Антона, церемонно толкнул друга в плечо и хитро подмигнул. – Давай, расскажи, что за девчонки. Скажи, какую девчонку ты особенно ждешь, – многозначительно выразился Дима. – Одно ее сообщение способно заставить тебя трепетать. Намек был очевиден. Похоже, среди приглашенных гостей была девушка, к которой Антон неровно дышал. Арсений напрягся. Он ничего не слышал о симпатии Антона, и эта внезапная девушка явно рушила все его планы. Трепет от сообщений правда говорил о многом. Сережа напрягся и бросил обеспокоенный взгляд на лучшего друга. Он единственный знал правду про чувства Арсения. – Брось ты, – толкнул его в ответ Антон и нахмурился. На идеальном бледном лице отразились морщинки эмоций. Но тут же, в привычном своем эмоциональном темпе, Антон вернул прежнее выражение лица. Откинувшись назад, он радостно и беззаботно прощебетал. – Я свобо-оден! Просчитавшись с равновесием и переоценив возможности своего тела, Антон начал заваливаться назад. Грозясь свалиться с бордюра и ушибить голову, Антон наклонился в сторону Арсения и уютно приземлился ему на грудь. Антон заливисто захохотал. Арсений почувствовал, как его сердце ускоряется. Они были друзьями, и Арсений позволял себе крайне мало прикосновений, понимая, что Антон отстранится не только потому, что ему неприятны прикосновения, но и потому, что друзья испокон веков держали расстояние. Не говоря о дружбе разных полов, даже мужчины, женщины скрывали свою тактильность по отношению к друзьям, к таким же мужчинам и женщинам, потому что в обществе никогда не было положено проявлять свои чувства. Особенно не положено тогда, когда ты так боишься, что тебя поймают с поличным с твоими чувствами. Ты боишься прикоснуться, потому что страшишься разоблачения, а легкое отстранение превращается в мыслях в грубое обращение, будто от тебя не отодвинулись или не ответили на прикосновения, а жестоко оттолкнули. И каждое упоминание другого человека в романтическом ключе превращается в испытание. Ты пытаешься скрыть свои чувства, потому что открыто ревновать – означает буквально вырыть себе могилу и упасть ничком в яму, испачкавшись в грязи. Антон задирает голову, распластав свои волосы по груди Арсения. Он широко улыбается. Арсений переживает об одном: как бы парень не почувствовал бешено бьющееся сердце. Но его улыбка согревает душу. В целом, голова Антона такая теплая, что грудь Арсения согревается этим прикосновением. Антон вновь заливисто хохочет. Арсений невольно улыбается. Сережа с волнением косится на них. – Быть свободным так хорошо, правда? – сквозь смех произносит он. Хорошо. Но что делать, если твое сердце украли? Продолжать жить без него? Или попытаться вернуть? А может быть надеяться, что и ты украл чужое сердце? И вот он лежит на его груди, такой счастливый, смеющийся и юный. Прожигает дыру в груди своим жаром. Он обаятелен и нежен, эмоционален и открыт, но смеет ли к кому-то с таким же смехом прислоняться к телу и говорить о какой-то свободе? Неужели во всей этой толпе Антон вовсе не выделяет своим поведением Попова? Но ведь Арсений видит! Он может доказать! Он чувствует, что Антону по истине комфортно с ним! Или это замечает только Арсений? Подмечает исключительно те детали, о которых грезит он? На деле, вызывает ли хоть какие-то эмоции Арсений у Антона? Он учтив с ним и весел, но не только ли потому, что они друзья? Вызывал ли хоть какие-то чувства Арсений у Шастуна? Парень не хочет отвечать на этот вопрос. Потому что глубоко в душе он знает ответ. Знает, что за этой чертовой учтивостью и дружелюбием абсолютно ничего не кроется. Ни счастья. Ни печали. Ни даже гнева. Что ж, пора решить все раз и навсегда, зачем страдать и размышлять, когда можно пойти и все сказать? *** Антон, в новой подаренной мамой футболке, радостно принимает гостей. На его нежном лице широкая улыбка во все зубы, он то и дело смеется, попутно принимает подарки, в некоторые с любопытство сует свой нос. Арсений, похоже, пришел один из последних. Он видит Диму и Сережу, которые машут ему, Оксану в их компании, еще несколько парней из класса. Антон также радостно встречает Арсения. Тот крепче сжимает письмо в своих руках. Глупо ли это? Можно ли считать поведение Арсения ребяческим? Но разве смеем мы осуждать его за любовь? Разве никто из нас никогда не сжимал в руках такое «письмо» со страхом, сковывающим грудь? Когда разум кричит развернуться и бежать, а сердце просит открыться и молит поделиться своими чувствами, то, что так терзает все внутри и разносит сладкую негу по телу. И первый раз Арсений по-настоящему сомневается в своем поступке, когда Антон подходит к нему на расстоянии трех шагов. Но разве есть возможность сбежать? Разве проявление трусости не будет считаться хуже бедой, нежели той правдой, которую хочет подарить Арсений? – С днем рождения… – шепчет Арсений. Тихо. Печально. Будто прощается с Антоном, а не поздравляет с именинами. Парень не обращает на это внимание, забирая из рук друга пакет. Он не сует нос в подарок с привычным любопытством, а лишь сдержанно кивает и отвечает заядлое «спасибо». – Я тут… – вновь шепчет Арсений, но обрывается на половине фразы. Все слова оставили его, и он хочет убежать. Ему неловко и страшно, но его чувства сильнее всяких дурацких страхов. Антон делает к нему еще один шаг. Арсения обдает приятной прохладой чужого юношеского одеколона. Шастун заглядывает в его сжатое в пальцах письмецо. Он точно видит сердце в углу листа, размашистый почерк, слишком большое количество восклицательных знаков, лишнюю черточку у слова «любовь», которая была оставлена Арсением случайно, когда его рука дрогнула, выводя это слово. Антон не глуп. И он все видит, замечает и чувствует. Он понимает. Но, поднимая взгляд, Арсений не замечает в нем той воодушевленной радости и нежных чувств, каких надеялся увидеть, когда думал о взаимности. Он лишь видит его слегка натянутую, легкую улыбку, которая, несмотря на неловкость ситуации, не теряет искренности. И в этом нежном взгляде, какой он, бывало, дарил и раньше Арсению, теперь прослеживаются нотки холода. Арсений чувствует, чересчур отчетливо, как внутри, в области сердца, разрастается огромный ледник, поглощая все нутро. И он так болезненно сжимает внутренности, что Арсения начинает тошнить. Тошнить от самого себя и своей наивности. Веры в то, что ему ответят взаимностью. Антон улыбается чуть шире, и теперь в его улыбке проскальзывает фальшь. И тут вдруг, будто гром среди ясного неба, раздаются радостные вопли сзади. – С днем рождения! Легкий девичий голос сразу отражается печалью в заледеневшем, но еще не успевшем очерстветь, сердце Арсения. В дверях появляется Ира, учащаяся в одном классе с Антоном. Она, будто не замечая Арсения, подхватывает под руку Антона и утаскивает его в сторону, протягивая свой пакет с подарком. Антон тут же с любопытством заглядывает в него и смеется. Почему смеется, Арсений уже не слышит. Кажется, Ире удалось угадать с подарком лучше Арсения. Но как же ей удалось победить в этой гонке, не зная о ее существовании? Арсений ведь так тщательно готовился к этому дню! Или, быть может, истина кроется в том, что сама Ира Антону дороже, отчего и ее подарки становятся важнее?.. Арсений сжимает в руках любовное письмо. Он прожигает взглядом спину Антона в надежде, что тот обернется. Вернется к нему, прочтет письмо и скажет, что все это взаимно, просто при всех он не может выразить свои чувства. Он ждет. Подмечает каждое движение. Верит, что тот обернется. Верит до боли в груди. Верит, пока сердце разбивается вдребезги, замерзая в том самом леднике. Но этого не происходит. Антон не оборачивается. Он идет дальше, и каждый его шаг будто прыжок на могиле Арсения. Будто Антон прошелся по нему самому и растоптал его душу. Вот он сам, стоит здесь, но душа где-то далеко-далеко, в той вселенной, где все пошло именно так, как он мечтал. Его признание, в котором он не находил ничего плохого, получило взаимность. Или, быть может, в той вселенной, где Антон разозлился, отшвырнул письмо Арсения и, зло топнув ногой, принялся браниться на парня, который посмел признаться ему в любви. В любой другой вселенной. Лишь бы не в этой, где Антон так и не обернулся. Он знал, что его мир перевернется. Но почему все изменилось совсем не так, как того жаждал Арсений? Почему же он не радуется, что, получив отворот-поворот, ему дали возможность замять эту ситуацию, создали путь к отступлению? И на его промах бы закрыли глаза, и Антон бы не вспомнил про это письмо. Но путь к отступлению звучит так, будто тебе нужно умереть, чтобы принять новую сторону. Разве не лучше ли было то, что Антон растоптал его, втоптал в грязь и рассмеялся над чувствами? Было бы больно, но так бы Арсений очнулся. Теперь же… Разве сможет он общаться с Антоном, как раньше? Конечно, нет! Ему не нужен был путь к отступлению! Пусть его бы грубо отвергли, пусть его розовые очки бы разбились, и он позорно заплакал при всех! Лишь бы не было этой пустоты, этого холода в душе, от которого содрогается душа! Почему теперь чувства отзываются ноющей болью? Куда делась та былая радость от эмоций? И почему та любовь, которая была столь возвышенным чувством, превратилась в грубую боль, неприятно саднящую сердце? – Отверг? – тихо спросил Сережа, подхвативший Арсения за руку и отведший его в сторону. – Нет. – Нет?.. – на секунду в глазах Сережи промелькнула надежда, но затем он бросил взгляд, на счастливо щебечущего Антона с девушкой. Арсений поторопился объясниться. – Дал мне путь к отступлению. Просто ушел. Ничего не сказал. Ни-че-го, – по слогам повторил Арсений, чтобы прочувствовать горький вкус этого слова. – Мне даже своим признанием не удалось выудить из него хоть какой-нибудь эмоции. Даже гнева. А Ире для этого потребовалось всего лишь родиться. Антон позволил ей вцепиться в свою свободу, и ей для этого даже не пришлось напрягаться. – Зато он не захотел рушить вашу дружбу… – попытался поддержать Сережа, не представляя, что можно сказать в такой ситуации. Арсений косо поглядел на друга, но вовсе не винил за сказанные слова. Сережа оказался рядом, на его стороне, а этого было достаточно. Наверное, Арсению стоило задуматься над тем, как чувствовал себя в эту минуту Антон. Ведь любой скажет ему, что Антону тоже было тяжело отвергать его, видя чувства Арсения, тяжело уходить от человека, который готов ради него на все, но он сам абсолютно ничего не чувствует к нему. Но Арсений никогда не был по ту сторону невзаимных чувств. Не нашлось человека, который влюбился бы в него по уши, а скромный Арсений пытался отвергнуть его. Арсений никогда не занимал позицию того, в кого влюблялись. Никогда ему не посвящали тех ярких слов любви, какими всегда был полон Арсений по отношению к другим людям. Ни-ког-да. Он никогда не оказывался по ту сторону баррикады. Как говорится, одна из воюющих сторон никогда не поймет другую. Вот и Арсений не хотел задумываться над тем, что испытывал в эту минуту Антон. Арсений не был эгоистом. Просто ему хотелось, чтобы кто-то хоть раз влюбился также в него, как влюблялся он в других.