FILM ADAPTATION OF THE ENDING

Навязчивый запах соли, шум воды и Кенши Такахаши, одетый в гражданское. Никаких обязательств, никакой конфиденциальности, никаких преград между ними. Только летняя духота, панама в ягодках и комичность сцены, такая контрастная, чтобы возникнуть в кульминации хронометража. Или уже титры? Джонатан не знает. Кенши смотрит на гладь воды, бесконечную, беспрерывную и постоянную. Вокруг них, вроде бы, ещё десятки людей, никак в них не заинтересованных. Они здесь, потому что Такахаши соскучился по воде. И кто-то, вроде бы, сказал Джонатану, что здесь красиво в это время года. Кенши что-то говорит про погоду, про ближайшие выходные, и Джонатан просит у фортуны, чтобы они были свободны у обоих; и жалуется на обувь, набитую песком. И это так маловажно, потому что он рядом, они вместе, и жара, заставляющая убийственно медленно плавиться, лишает Джонатана Карлтона всего. Он безоружен, приятно утомлен и будто двигается к Аллее Славы.

***

Он открывает глаза в рейсе, рядом его коллега жалуется на чёртов песок, который вычищала из зоны бикини, и приглушает рекламу, прерывающуюся на прогноз погоды. Он открывает глаза и теряет Кенши. На борту самолёта, вдали от воды, вдали от самого Такахаши. И становится так неуместно, будто это и есть — сцена после титров, и смысла в ней — для разгрузки открытого финала. Ему приносят стакан воды со льдом и, чёрт. Он ему снится.

***

Джонатан Карлтон не славится такими финалами. Открытые цепляются безответностью и оседают призрачным напоминаем, что что-то ещё не закончено, что-то ещё не доведено до конца, что-то ещё требует концентрации и внимания, но, чёрт — Джонатан Карлтон такие финалы ненавидит. И если его корабль идёт ко дну, он хочет видеть чёртовы обломки. Танцевать на них и убеждаться в крушении. Не сомневаться, что это конец. Он сомневается, что всей этой чертовщине конец. И никто не говорит об этом; все так громко молчат, будто ожидают выстрела. Или не видят ружья вовсе. Он сомневается, что вся эта чертовщина никак на нём не скажется. Прошла, как проходят скидки на технику. Словно прерванная на рекламу постельная сцена, и ни один герой не имеет понятия, откуда взяться средству от кашля. Он сомневается, но ждёт выстрела. Пока не решает стрелять первым. Пока не решает, что открытые финалы нужно уметь отпускать. Они цепляются безответностью и оседают призрачным напоминаем, что что-то ещё не закончено, что-то ещё не доведено до конца, что-то ещё требует концентрации и внимания, и, чёрт — он хочет, чтобы эта чертовщина закончилась. Хочет не думать о ней перед сном и не пытаться интерпретировать в жизненный опыт. У него дрожат пальцы, и это настолько не в его стиле, что он стреляет, чёрт, первым.

***

Он ставит перед фактом, что жизненно необходимо найти финансирование. Ассистентка спрашивает, когда мистер Карлтон начал интересоваться Старой Японией; вернее, какого чёрта в радиусе перспектив всплыла Азия, как они будут набирать актёрский состав и кого в него включать? Мистер Карлтон уверен, что морали не будет. Может, бусидо.

***

Непроснувшееся тело отказывается анализировать окружение органами чувств, отказывается формировать логические цепи и складывать факты. Джонатан открывает глаза и видит Кенши. Частично спрятанный в подушках и одеяле, он смотрит ему в глаза; такие черные и всеобъемлющие, заполняющие всё яблоко. От его присутствия идёт эфемерное тепло, липкой пленкой заполняющее всё пространство до духоты. Сильные руки, расслабленно уложенные на постели, кажутся самыми обычными, наверняка тёплыми и неотталкивающими. Открытый только для Джонатана, как самый лучший сервис в вип-зонах. Стоит просто придвинуться и оказаться ближе к костру, к хаотичному пожару, взятому под контроль. Хочется закрыть глаза и провалиться в ничто, но Кенши хочется больше. Кенши. Интересно, он ненавидит его? Красивая картинка быстро смахивается с ресниц. Конечно, с чего бы Кенши быть здесь? Перед Джонатаном пустая половина кровати и никакого пожара, никакого костра; только быстро уходящая сонливость и. Точно, работа.

***

Он заебанный уже на первых ступенях, и ощущение, будто он взбирается на Низен В подобранном актерском составе он не видит главного героя, и кажется, что никто не может им быть. Ни в ком нет ничего, что мистер Карлтон ищет. Чего-то не хватает. Какой-то детали, делающей всё другим. Джонатан Карлтон снимался в боевиках. Он дрался в детстве, в школе и в училище боевых искусств. Мистер Карлтон хочет показать, какая холодная кровь на запах, как неосознанно визуализируются удары в слабые части тела, как страшно видеть смерть и балансировать на грани от её осознания. Джонатан Карлтон, в принципе, не из робких и рос достаточно строго, чтобы сплевывать удары и наносить свои, но. Он хочет показать, каково нести оружие и бремя воина. Он хочет показать, что было тогда, что осталось в его голове и не покидает ни на одну чёртову ночь. Но в его голове остался Кенши. И это оказывается проблемой, потому что Кенши запоминается красочно. Среди монотонной идеи и мотивов, что-то напоминает о жизни. В актерском составе нет Кенши. В сценарии нет места для Кенши. Но в мыслях его оказывается достаточно.

***

Его спрашивают: каков твой мотив? Что твоя картина говорит смотрящим? Мистер Карлтон думает, что хочет донести свою боль, потому что его картина — разрядка, размазанное семя на тюле. Думает, что понимание идеи смотрящими дело рук смотрящих, и. И что? Боевики снимаются без чувств, Джонни. Единственное чувство, которое ты хотел показать — долг. А боль — последствие, Джонни. Скорбеть не что-то, чем страдают твои герои, Джонни. И главный герой тоже — так неискренне обязан и не скорбит. Джонатан Карлтон готов играть в театр одного актера, потому что просыпаться от кинжала в горле выматывает. Потому что он обязан кончить и использовать чёртов тюль. Потому что если не он, то его. Мистер Карлтон настаивает на брейке, чтобы подумать. И закрывая глаза, он ощущает, что тратит время зря. Что он обязан двигаться дальше, делать хоть что-то, потому что его финал — открытый. Цепляет безответностью и оседает призрачным напоминаем, что что-то ещё не закончено, что-то ещё не доведено до конца, что-то ещё требует концентрации и внимания. И эта чертовщина, не имеющая названия, всё ещё следует за ним. Его утро начинается в четыре.

***

Когда дереализация достигает точки невозврата, он видит Кенши. Смотрит на него так ясно, словно он реален. Стоит с тростью у двери в съёмочную и играет роль интерьера. И, возможно, это снова сон. Но в студии помимо них существуют другие люди, и они живые, они дышат и ходят. И Кенши кажется живым. Материально ощутимым. Знакомым и далёким, настоящим. Таким, каким Джонатан запомнил его. Будто вестник, что вся та чертовщина дала второй круг. Будто призрачное напоминание, что убежать не получится. Он найдёт его. Или уже нашёл. Время кончилось. Кенши. К нему подходит ассистентка и говорит, что этот инвалид спрашивал Джонни Кейджа.

***

То, что произошло, нельзя описать одним словом. И сказать, что оно не оставило следа — тоже. Кейдж обещает себе стать мистером Джонатаном Карлтоном, не записываться к психологу и быть тем собой, кто способен идти дальше. Оставшееся позади он так старательно игнорировал, что погорел. Кенши говорит, что если его появлению не рады, то он уйдёт. Джонни подрывается, возможно, слишком резко. Смотрит в его лицо, в его щетину, на его губы; куда угодно, но не в глаза. Туда, где они были раньше. Смотрит так долго, что необходимо что-то сказать; ответить. Но он молчит, глотает свою боль и её послевкусие. Интересно, сейчас кроме него есть кто-то ещё? В их маленькой хитро сплетеной вселенной существуют люди, которые могут говорить с ним вот так — без вражды на одном языке? Мистер Карлтон снова чувствует себя вооруженным, хоть безоружен и беззащитен. Если его нашли, чтобы вернуть туда, откуда он бежал, то ладно. Он не станет убегать дважды. Если время кончилось, он не будет просить дополнительное. Он спрашивает: зачем? — Хотел убедиться, что мы не чужие. Джонни думает: нет, мы не чужие. Думает: чёрт, мы через многое прошли вместе, и если потребуется, я готов идти дальше. И если потребуется, он готов вести его за собой. Но спрашивает: зачем? Кенши, зачем? Их мотивы схожи.

***

Такахаши запомнил его таким, каким видел в последний раз. И память, не подкрепляемая ничем, становится ничем. Она рисует среднестатистического белого, классический стиль и живую ауру. Она рисует, как маленький ребёнок без фломастеров, и этого недостаточно. Кенши забывает цвета. Их компенсируют звуки, текстуры и импульсы; но воспоминания хранятся в нём визуальные, и они так же ценны, как остальные. Всё, что формирует его жизнь в его личность ценно. Кенши забывает Джонни. Напоминает себе, что от его голоса хочется схаркнуть, что он бьёт сильно, что его шаги, как нематериальные ритмы, отличаются и зависят от состояния. Напоминает себе, что его уходовая косметика пахнет холодным кобальтовым, что он умеет проигрывать и быть проигравшим. Кенши забывает Джонни. И это кажется такой жалкой проблемой, что он отказывается о ней думать. Они чужие. И их путям не суждено пересечься повторно.

***

Кейдж предпочитает американский стиль, игнорирует газон и пользуется клинингом. Они едут в его машине, потому что Кейдж находит в них красоту, и этого тоже — недостаточно. Ароматизатор ощущается, как набор бессвязных согласных, и в салоне, самому по себе грубом, воняет химической сиренью. Дома лучше. Кенши ведут, контролируя каждый шаг, от гаража до гостиной. Каждая преграда, так или иначе встретившаяся на их пути, готовая задеть его бедро или поясницу, накрывается чужой ладонью. Джонни бдит, и Джонни не кажется странным, что в концепции семейных домов для детей предупреждают углы и двери. Он заваривает чёрный чай и наблюдает, как Кенши принюхивается. Как улыбается над чем-то своим, недоступным ему, и делает глоток. Говорит, что ненавидит иностранный чай, и делает второй. В их маленьком мире, идущем по трещинам, только они. Он лишён опасности и пропитан неозвученными словами. Но они молчат и ничего не имеют против.

***

Джонатан предлагает свою постель. И путь, разделяющий их от подушки, кажется лабиринтом. Кенши запоминает чужой дом, будто есть необходимость. Пахнет Кейджем. Запах опиоидный и гвоздичный, напоминает фуксию и горение табака. Его спальня рисуется графически нечётко. Пространство средних размеров, без продувания и периодическим проветриванием. Изоляция с кухней, близкое расположение с ванной комнатой. И здесь чувствуется присутствие живого человека больше, чем в остальных. На кровати могло поместиться более двух человек; но предлагать свою компанию никто не решается. Джонатан называет время. Предупреждает о холодной ночи. Предлагает вторую подушку, или ортопедическую для шеи; только скажи. Любой каприз. Джонни некомфортно. Кенши чувствует это, как чувствует материал ткани постельного белья и запах Кейджа — так же ясно. Он хочет спросить, в чём причина, и желание сильное настолько, что за молчание становится некомфортно тоже. Кейдж желает доброй ночи. Говорит, что будет в гостиной. И что звукоизоляция достаточная, чтобы оказаться рядом вовремя. Кенши улыбается: вовремя для чего? Кейдж желает доброй ночи ещё раз.

***

Во сне снова он. Более беззащитный, чем в реальности, и ранен. Медленно опадает на колени от потери крови и сил, что-то говорит сквозь кашель. Что-то бессвязное и бредовое, как каждый сон Джонатана, и смотрит на него глубокими черными глазами. Так быстро теряющими жизнь, что больно физически. Он даже не может помочь. — Джонни? Кенши сидит у его живота, держа обе руки на лице. Проверяет пульс на шее и гладит большим пальцем по челюсти, ощутимо для того, чтобы разбудить. — Звукоизоляция не подвела, ты был прав, — он улыбается. Живой. Руки трясутся только у Джонни. За окном всё ещё темно, а телефон, кажется, на полу. — Как ты сюда добрался? — Ногами. Я не настолько немощен. Он выдыхает, кажется, весь воздух, что был в нём; мог в нём быть. Думает, что, возможно, это — сон во сне, и Кенши ему тоже снится, как снился до этого. Его руки всё ещё на его лице: холоднее, покрывают практически полностью. И в них так комфортно, прикосновения заставляют согнать сонливость и усмирить тремор. Кенши рядом. И будь он частью сна, этот нравится гораздо сильнее. Проводит по бровям, приглаживает по линии роста волос, ведёт от переносицы до крыльев носа. Отмеряет пальцами ширину лба и расположение губ от подбородка. Это вызывает улыбку. Неосознанную и случайную, неконтролируемую. — Я забываю, как ты выглядишь. А Джонни забывает его глаза. Они снятся ему чёрными, и в них всегда что-то читается: паника, боль, страх, смятение или ледяная ярость. Но его глаза были не чёрными. Тёмно-карими. И в них читалось куда больше. Даже притом, что Джонатан читать по глазам не учился. — Сейчас точно не лучше обычного, — чужие пальцы останавливаются на губах и трогают его улыбку. И это звучит дико, но так правильно. Если Кенши может видеть его улыбку только так, прятать её он не станет. — Знаешь, обычно я куда собраннее. Просто ты застал меня врасплох. — Не в том месте и не в то время? В том.

***

Пять утра. В ленте уведомлений есть парочка, но Джонни занят кофе, потому что утро начинается с кофе, и если уснуть никто не смог, то ладно. Ночь холодная. Он предлагает Кенши свой свитер, и он кутается в него отчаянно, как цепляются утопающие за спасательный круг. И этот свитер тоже пахнет Кейджем. Как и всё в этом доме. — И что пришло в твой сон, способное напугать? Думает: твоя смерть. Думает: каждый раз — твоя смерть. Либо моя от твоих рук. Либо пустое поле боя, где нет никого; где вряд ли есть я — и всё залито чёртовой кровью. И ночь — самое время для долгих разговоров, правильно? Потому они говорят долго. Компенсируют каждым словом время, проведенное вместе и порознь. Кенши Такахаши — инвалид первой степени, и пенсия по инвалидности такая же маленькая, как член того, кто её устанавливал. И видеть в буквальном смысле уже экзотично настолько, что магия меча кажется седьмым органом чувств, после вестибулярного аппарата. Чем-то, чем первым наградила его эволюция. — Эволюция наградила тебя и красным бандажем? Кенши смеётся; — Им наградил меня ты. И что-то внутри даёт новую трещину. Он наградил его не только тряпкой на лице. В принципе, и причиной ношения этой тряпки тоже. Джонатан рад, что Кенши не видит его сейчас. Сейчас он жалок, и улыбка, не спадающая с его лица до этого момента, становится тусклой и фальшивой. — Она мне ценна. Какое-то время она была всем, что от тебя осталось. И шрамы, Кенши. Их тоже оставил я. — Тебе было важно, чтобы от меня что-то осталось? И Кенши говорит: да. Говорит: это было страшно. В смысле, я был в пустоте; я и сейчас в ней. Не было ничего, и только ты. Твоя помощь, твой голос и твоё плечо. И твой меч. Знаешь, я всё ещё благодарен. Он нервно смеётся. Как же, чёрт, противно. — За меч? Но Такахаши вздыхает. Поднимает бровь, еле заметную под повязкой, и допивает кофе. — За помощь, Кейдж.

***

Джонатан предлагает пожарить яйца с беконом. Конечно, он предлагает именно это. Кенши называет его американским стереотипом и не высказывается против. Под шум масла и воды в ванной, Джонатана настигает какая-то несвойственная ему мысль. Он раскладывает завтрак по тарелкам, наливает по кружке чая и стучится в собственную ванную. Кенши смеётся, но говорит: входи. Кенши ожидал, что его единение продлится недолго. Незрячий в закрытом помещении с повышенной влажностью, кафелем и керамикой — ему практически пришлось просить о приватности. Остальное Джонатан предложил сам. В ванной тепло настолько, что зеркало в конденсате. Кенши повёрнут в нему спиной, обернутый в халат; и выглядит таким уместным, будто всегда здесь по утрам. На бортике ванны он замечает пояс, и. И он сейчас без повязки. — Не хочу врываться в твоё личное пространство, если ты ещё не забыл, что это такое, — он видит, чувствует, как Кенши улыбается ещё сильнее. — Но, возможно, если потребуется моя помощь с, например, чем-то, то я готов её предоставить. — Например…? Думает: для чего твои игры? Думает: у тебя слишком хорошее настроение для человека, которого разбудили посреди ночи. — Ты знаешь. Кенши знает. Зеркало в ванной всё ещё запотевшее, но если постараться, можно разглядеть чужие черты лица. Можно увидеть больше, если постараться, но — он не такой. Если от него отвернулись, то. Так надо. — И ты не против? Я обязан. — Не против. И Кенши говорит: хорошо. Тянется к чему-то на раковине и поворачивается. На ощупь находит руки Кейджа и вкратце объясняет назначение офтальмолога. Шутит, что закрытые двери кому-то не помеха, и садится на край ванны, рядом с поясом от халата; и этот жест кричит о доверии. Бесконтекстном. Иррациональном. Джонатан отводит глаза от полов короткого халата. Джонатан гипнотизирует тюбик. И когда сердце прекращает подавать признаки инсульта, поднимает взгляд на чужое лицо. И больно так, будто лезвия были в нём. Кажется, он делал операцию. Он замечает пару незаживших полностью швов и относительную аккуратность. Так или иначе, было вмешательство офтальмолога, и это, чёрт, радует. Консистенция сияет жирным блеском от света. Переливается бликами от любого движения и ракурса. И без повязки Кенши выглядит по-другому. Полноценно. Он сейчас — единая картина со всеми её мотивами, оправдывающая идею и средства. Между ними нет и полуметра. Джонатану стоило бы остановиться. — Любуешься? Завтрак остывает. — Да, типа того.

***

Такахаши выдыхает до боли в лёгких. Обнимает себя руками, желая спрятать исписанную кожу под слоем новой, как хотел спрятать прошлое под сиянием намерений. Кейдж ни разу не отвернулся.

***

Каков его мотив? Показать причину своей боли. Что он хочет показать смотрящим? Картину о чести и её последствиях. И реки крови, потому что в голове её неестественно много. Джонатан смотрит на картину, и она ничего не говорит ему. Пересказывает события минувшего времени. В его картине нет жизни, и как бы часто её ни отнимали, что-то должно оставаться на дне ящика Пандоры. Даже если дно двойное.

***

Кенши был частью той чертовщины. С него она началась, как театры начинаются с вешалок Кенши обязан быть частью фильма. Кенши встречает его ранним утром, интересуясь, стоит ли оно того? Мистер Карлтон уставший и не знает, что отвечать. Мистер Карлтон был им с утра до утра, как сменный разнорабочий. Мистер Карлтон нуждается в паузе на рекламу и сон. Кенши встречает его в гражданском, в его доме, демонстрирует успехи с эксплуатацией кухонной утвари и заваривает ему чай. У Джонатана слипаются глаза, он буквально нуждается в глотке воды и умиротворении. Кенши так много, что вытесняет остальные мысли. Проблемы, преследуемые его прошедшие дни, становятся фоновым шумом, и единственное, на что он способен сфокусироваться — как тихо говорит Кенши. Он слушает его голос, не вслушиваясь в слова, и чувствует, что в безопасности. Он спрашивает: вернёшься спать на свою кровать? Джонни засыпает за столом. Шепчет что-то про диван в гостиной комнате и уверяет, что ему без разницы. Джонни прикрывает глаза и слышит, как расслабленно смеётся Кенши. Он встал так рано, потому что услышал его возвращение? Он вообще ложился? Как он провёл день? Он чувствует ту же безопасность от присутствия здесь? Он собирается уходить? Нужно будет это выяснить. Завтра. Его заставляют встать и провожают в спальню. Такахаши выглядит уверенным, его шаги быстрее. Джонатан позволяет вести себя, словно гостя этого дома, и не сопротивляется, когда касается головой подушки. Всё пахнет им. Пудровым и твёрдым. Как кора цветущего дерева-великана, всеобъемлющего и ниспадающего кроной. Если это шампунь или гель для душа, любое средство гигиены, Такахаши обязан быть их амбассадором Он усыпляет. Он везде, и его так много. И Кенши тоже — стоит рядом и не не выглядит так, будто сейчас уйдёт. Но если не сейчас, он может уйти потом. Это заставляет Джонатана почувствовать себя маленьким мальчиком, и в шкафу снова монстры, под кроватью тени от их лап. Дом станет пустым, какой он был с того самого дня, и стабильная безопасность застанет только за его пределами. Пустого и не подающего признаков жизни. Кенши на расстоянии вытянутой руки. Интересуется планами на следующий день и просит хотя бы этот сон провести в спокойствии. — Ты уйдёшь? Он мешкается. — Хочешь, чтобы я ушёл? — Нет. И он не ходит.

***

Дом, будучи тихим и пустым, лишенным жизни, оставался тихим, но. Что-то изменилось. Появился Кенши, не пропадающий бесследно, как пропадают из памяти лучшие сны; сидящий в углу дивана, предпочитающий безразмерные футболки и японскую романтику. И дорамы с одноголосым переводом, что для Кейджа удивительно и оскорбительно одновременно. Появился голосовой помощник, который ориентирует Кенши в телефоне и озвучивает входящие сообщения, объём памяти и публикации в сетях. Появилась жизнь. И за пределами дома её такой нет. — С пробуждением, — Кенши поворачивает голову в его сторону, улыбаясь. Джонатан хочет улыбнуться ему тоже; хочет, чтобы Кенши знал об этом, чтобы чёртовы уведомления озвучивали его улыбку так же, как сводки погоды. Он ловит себя, что уже улыбается; на этой девиантной странности, неспособный ничего предпринять. И не уверен, что стоило бы. Он садится на диван рядом с ним, и время так бессовестно тянется к обеду. Джонни голоден, и ему так хочется дать Кенши свободу. Он плохо знает японские числительные, но за окном палит солнце. — Надеюсь, это не свидание? — А если свидание, ты откажешься? Кенши вздыхает. Говорит, что Джонатан ведёт себя, как ребёнок. Говорит, что ему стоило бы репетировать перед зеркалом социальную коммуникацию или прочитать пару пособий. Кенши не отказывается.

***

Во снах он приходил к нему в принтовых панамах, футболках со стендов мерча и кроссовках с рекламы. Во снах его Кенши игнорировал официальный стиль и боевую амуницию; в тех немногих, где в ней не было необходимости. Во снах всё казалось сюрреалистичным, как азиатская эстетика из сетей или реклама онлайн-магазинов. Джонатан находил объяснения всему. Во снах Кенши всегда был другим — как хэппи-энд в напряжённой серии фильмов, как героическое спасение вселенной или её самый трагичный коллапс. И ступая на осколки разрушений, Джонатан просыпается с уверенностью, что это не конец. Они забываются, как и многие другие сны, и их финалы соответствуют хронометражу: пустые и не несущие мораль. Только физически ощутимую боль первые секунды пробуждения. Его финал — открытый. Он хочет поставить точку, и для этого Кенши обязан быть частью фильма. — Не против поучаствовать в моём проекте? Кенши делает вид, что задумывается, и откладывает столовые приборы. — Не считая того, что ты обещал мне роль слепого мечника; я подумаю. Джонни обещает подождать. В его картине нет слепых мечников, и он до сих пор не уверен в своих мотивах. Он не видит в главном герое лирического персонажа, а картинка лишена цветов, как старое кино. Что-то должно нести жизнь, когда её отнимают. Кенши обязан быть частью фильма.

***

Он вписывается в него, как неотъемлимая деталь. Лирический герой, ведомый Кенши Такахаши, приобретает необходимую серьезность, ответственность и веру в принципы. Слепой, он стал метафорой справедливости, как богиня с весами или египетские проводники. Пустой боевик становится сюжетом о чести воина с гетеросексуальной романтической линией. Кейдж неосознанно гнался за этим; деталями, которые должны давать ясность больше, чем картинка. Пусть его картинка — пустой боевик в стиле старой Японии. Кейдж нуждался в этом; в неотъемлемой детали, которая запустила бы его вышедший из строя механизм. Бесконтрольный, изношенный и неисправный. Они всегда играли злую шутку. Второе дно, о которое биться больнее.

***

Кенши не уходит. Утро Кенши начинается с душа. Его полотенце занимает почётное место, обязанное находиться там всегда. Он начинает игнорировать халаты, переодевается в домашнее сразу же на мокрое тело, и просыпается без будильника первым. Утро Джонатана начинается с призрачного присутствия и пудрового запаха дерева. Он переходит с кофе на горький чай, не имея альтернатив и не пытаясь их найти. Кенши не уходит. Каждое чёртово утро заваривает чай и не уходит. Сопровождает его на съёмочной площадке и улыбается на неудачных дублях с остальными. И видит в сценарии то, что хочет показать мистер Карлтон смотрящим. Видит больше, чем актёры, не лишённые зрения. Молчит о мотивах, не интересуется идеей, но соглашается быть частью. Как и был частью его мотивов и идеи изначально. Как был частью той чертовщины.

***

Интервью берут у актёров; о положительном опыте в карьере, о сложностях амплуа, о морали картины, в которой каждый разглядывает веру в себя и любовь. Женщина, ведущая врага на свет, который он больше не увидит. Мужчина, преданный страной и сердцу. И боль, которую они негласно делят на двоих. В интернете все спорят о мотивах; о монохроме, о религии и предательстве. О кровожадности войны и её потерях, какой бы ни была победа. В интернете все спорят о любви. Есть ли человек, кто ведёт их, несмотря на метель, на страх смерти, на традиции страны? Есть ли этот человек, по которому так страдает лирический герой обычного режиссёра? На интервью Кенши говорит, что это больше, чем просто сценка о любви. Говорит, что души нематериальны, и ломаются не так, как материя. В интернете все спорят о его словах.

***

Солнце над штатом вынуждает чаще выходить на улицу. Джонни заводит бытовые приборы на голосовом управлении и запоминает их имена. Кенши ругается с ними и спорит, возвращается к перечитыванию инструкции на шрифте Брайля, и обращается по индивидуальным именам. Солнце отражается от стекла и пускает свет, от которого режет глаз. Спальня окрашивается в мелкую точку пыли. Керамика на кухне даёт художественные блики. Дышать становится легче. Кенши смеётся, когда Джонни пробует выучить его язык. Он называет это интересным опытом, который обязательно ему когда-нибудь потребуется. Кенши рассказывает о Сенто, стоит упомянуть о его ножнах. Потому что Сенто больше, чем клинковое оружие. Ему выделена половина комнаты в моём доме. Для моей семьи оно действительно значит больше обычного меча. Однажды Кенши уйдет. Он знает это. Джонни знает это. Кенши нашёл его, чтобы усмирить беспокойную душу, чтобы уверить себя в произошедшем — о котором все молчат, никто не знает, и во что вряд ли поверили бы. Но пока он здесь, а солнце над штатом вынуждает чаще выходить на улицу. И Джонатан ведёт Кенши, как собака-поводырь. Завтракать фруктами в обеденное время, пробовать импортные ви́на и смотреть кино с тифлокомментариями.

***

В интернете делают упор на дружбу режиссёра с актёром. Папарацци палят их в общественных местах, и привычка Карлтона держать Такахаши за поясницу так плохо скрывается, что никем не обсуждается.

***

Второе дно находится вскоре. На интервью Карлтон говорит, что завязка гетеросексуальной романтической линии основывается на ответственности и чувстве вины. Изобразить страдание, которое они разделяют, планировалось на факте её участия в сцене, когда лирический герой получает увечье. На интервью Такахаши говорит, что её вины нет. Он смотрит на него с укором. Смотрел бы, если бы мог. Если бы не увечье. В интернете спорили о мотивах, о войне и любви. Задавали вопросы, которые рождала в них картина Джонатана Карлтона. В интернете спорили о словах Такахаши, что сама картина рождена из-за иных вопросов, и этот мотив. Какой у мистера Джонатана Карлтона был мотив? Женщина, ведущая врага на свет, который он больше не увидит. Мужчина, преданный страной и сердцу. И боль, которую они негласно делят на двоих. В лирических образах необязательна конкретика в расе и гендере, верно? То самое второе дно, о которое биться больнее.

***

Утро начинается с бергамота. Чай укрывает всю кухню тяжёлым запахом цитрусовых. Такахаши спит, задремав в спальне. Раннее пробуждение в доме совы привело бы его к дневному сну. Джонни думает слишком много сегодня. Его история имела финал, и он может говорить о нём часами. Он выбрал этот финал сам и проконтролировал съёмку. Его история, которой он спасал себя, имела секреты, и они ничто перед Такахаши. Он не говорил, но угадывал многие. Об этом бессмысленно спрашивать. В его истории завязка романтической линии основывается на ответственности и чувстве вины. Что он в этой истории? Кто он в своей истории? Бог, смотрящий свысока? Рассказчик? Иностранец, обязавший себя быть рядом с человеком, врагом, который спас его. Как та иностранка, которая прижимала увечного к груди и клялась отплатить. Деталь, которая дала неясность. Деталь, которая занимала все мысли сейчас. Когда в его картине появился Такахаши, она стала целостной. В ней могло не быть цвета и романтики совсем, но менее целостной она бы не стала. Образы людей, которых он вряд ли встретит, как встречаются спустя годы бывшие солдаты. Пустые эмоции от видов, которые он проецировал из воспоминаний. И Кенши. Это было правильно — дать мученику благословение. Лишенному целей и физического превосходства дать тепло живого человека, который компенсировал его слабость. Который поднимал его с колен. Кто он в своей истории? Чай горячий, и горечь оседает в горле. Вечером бывший коллега звал его на день рождения бизнеса. Завтра он думал выделить время на работу. Он не обязан оправдаться перед обществом. Их восприятие разнится, и это верно — возбуждать фантазию и вызывать эмоции. Искусство обязано быть многогранным, и видеть с разных ракурсов разные фигуры её свойство. Он спрашивает у себя, почему Такахаши ещё не ушёл. Он бы задержался в стране, если бы Джонатан не предложил свою постель? А он бы спас себя, если бы не предложил Такахаши участие? Где бы они были, случись всё по-другому? Он спрашивает у себя, почему ему это важно. Он находит в себе оправдания, но ему он обязан жизнью. Это страшно: не существовать. Не существовать, потому что в тот момент ты не больше попавшейся под газету мухи, не больше безымянного воина. Не существовать, потому что ты был не важен. И будь кинжалы острее, будь принцесса сильнее, Кенши заплатил бы жизнью. Это бы было его решение, но оно. Оно бы сломало Джонатана сильнее. Потому что души нематериальны, и ломаются не так, как материя.

***

Такахаши просыпается к обеду. Сонный заходит на кухню и желает доброго утра. Мешкается и желает доброго дня. Карлтон молча улыбается и кивает, будто его увидят сейчас. Увидят когда-нибудь. Да, ему это важно, потому что он обязан. Ответ прост. Но однажды Кенши уйдет.

***

На празднике он выпивает и празднует — то, что делают обычно. То, что делают все. Он старается меньше думать о последствиях своих действий, как делают обычно. Как делают все. И вечер перетекает в ночь и не становится хуже. Он предлагает Такахаши выпить тоже, но — нет, тебе лучше не видеть меня пьяным. Джонни смазанно смеётся — почему? Но в ответ получает улыбку. К часу ночи Джонни пьян достаточно, чтобы остановиться. Он прощается быстро, покидая бал, как бежала с него Золушка. Перед глазами искрилась магия, и ночь пахла шампанским. Холодный воздух контрастировал с теплом Такахаши, позволяющим себя держать. О мотивах Джонни не думал — он делал так всегда, правильно? Сейчас тоже должен. Наверное. До дома добираются во втором часу. Свет никто не включает. Кенши в нём не нуждается, Джонни о нём не вспоминает. Постель остывшая. Не видно ничего, кроме чужих рук, кроме полос тусклого света на них. Его окружает слабый пыльный запах и звуки; и это тоже — магия. Кенши останавливает его, поваленного на подушки. Держит руку у груди и просит остаться. Джонатан поднимается, ведь он не настолько слаб, чтобы принимать помощь. Джонатан поднимается, ведь Кенши тоже должен быть в постели. Он говорит: Боги, что мне сделать, чтобы ты остался? Джонатан не думает долго. — Останься тоже. Время тянется к двум часам. Такахаши уставший и сонный, не спорит, ложится рядом и снимает повязку. Это отрезвляет. Джонни следит за его руками, наблюдает за выражением лица, которого коснулся свежий воздух. Расслабленный и. Он всегда был таким красивым? Вряд ли это вопрос. В спальне держится запах холодного одеколона и алкоголя. Глубокий кобальтовый, как редкие волнистые линии. Кенши думает, что это — пыль в глаза. Кейдж опиоидный и гвоздичный, напоминает фуксию и горение табака. Морозный перец с ним не вяжется. Джонни спрашивает, почему он не носит очки. Кенши молчит какое-то время. Находит в себе причины, почему стоило бы носить их. Почему выбор пал на кусок красной тряпки, а не на сигнальные очки. — Они не напоминают о тебе. Какой тогда смысл? Пьяный Джонни соглашается с ним. Ответ звучит убедительно.

***

Утро начинается со стука воды. Джонатан открывает глаза и не думает вставать, пока она не утихнет. Пока часы не покажут полдень. Им стоит поговорить. Однажды Кенши уйдёт, и мнимое присутствие в его доме разрушится следом. Тогда он вернётся к утреннему кофе, забудет имена станции и пылесоса, вернутся монстры в шкафу и сны о прошлом. И Кенши снова станет открытым гештальтом. Чёрт, он бы хотел проснуться первым хотя бы для того, чтобы проснуться с ним. Одна постель, случайный взгляд и отчаянное осознание, словно неоспоримый факт, словно аксиома в их науке, что. Что? Чёрт, что? Кенши возвращается, принося запах нагретых камней и абрикоса. Садится на свою половину кровати и шарит в поисках телефона. Чёртовы десять утра. Джонатан пялится на его влажную спину, наблюдая, как ямки Венеры переходят в лопатки, как двигаются вытатуированные плечи, как забитая ладонь заправляет мокрые волосы назад. Кенши доверяет ему своё тело. Доверяет свою историю. Часть себя, которую чутко оберегает от остальных; и у Карлтона были все основания подозревать, что он не исключается из их числа. Как выглядит его смирение? Как ощущается его доверие? Насколько данное Джонни деликатное и хрупкое? Намерен ли Такахаши защищать это дальше? Если оно граничит с божьим благословением, Джонатан сейчас — религиозный фанатик. И, чёрт. Он рассказал всему миру о своих чувствах. — Разбудил? Кенши поворачивает голову в его сторону. Время открыть глаза. Закрывать их больше не получится; сознание рисовало Такахаши под чужой голос, вспоминало его образ спустя время, раскладывало на границе фаз на расстоянии вытянутой руки. Время признать, что. — Нет. Я давно не сплю. Он рассказал всему миру о своих чувствах. Кенши тихо смеётся. Начинает диалог, поддерживаемый только им, издалека, и усыпляет тембром. Слова размываются, превращаясь в звук, который хочется воспроизводить как рингтон на спам. Джонни хочет спросить, почему он так озабочен своим внешним видом. Хочет спросить, стоят ли его утренние процедуры сил. Джонни хочет спросить, слышал ли он о теории музы мистера Карлтона. Хочет спросить, верит ли он в неё. Считает ли, что. Что? Кенши говорит, что сыграть слепого мечника было интересно, что искусственная любовь на камеру так же отвратительна, как порно. Мешкается и извиняется за грубость. Резкость. Джонни смеётся. Он способен долго говорить о порно, и воспитание Такахаши вряд ли позволит этому разговору продолжаться дольше минуты. Если бы вместо девушки роль играл он, это было бы более отвратительно или менее? Джонни не хочет знать ответ на этот вопрос. Нет, хочет. Но никогда не спросит.

***

Он рассказал всему миру о своих чувствах. В доме есть жизнь, когда он возвращается. Есть уже долгое время. Непозволительная роскошь для холостяка в разводе. Такахаши встречает его, как призрак. Существует в одной вселенной с ним, как нечто обыденное и обязательное, как гармонирует и взаимодействует дикая природа, как всё натуральное связано друг с другом. Всё так, как должно быть. Чёрт, он рассказал всему миру о своих чувствах. Нуждающиеся друг в друге, как дешёвый троп в кино. Последние из выживших, первые из пробужденных. В дом хочется возвращаться. Не засиживаться в студии, не заказывать стол в боулинге, не находить причины откладывать приезд. Дома его ждут, и вряд ли из всех свежих имён он способен вспомнить и назвать больше одного. И вряд ли они все были бы, если бы не оно. Джонатан наблюдает, как Кенши активирует чайник, как ставит два стакана и достаёт стеклянные формы. Говорит, что ему будет нужна помощь. Словно не было этапа отрицания и доказательной самостоятельности. Словно он усмирен в инвалидности. Словно проблемы действительно нет. Они сходятся во мнении, что неидеальность лазаньи способен скрыть плотный слой сыра. Кенши не видит её неидеальности; Джонни никогда её не готовил.

***

Такахаши привыкает к новому режиму, засыпая под ночь после позднего ужина. Джонатан уставший достаточно, чтобы не стелить в гостиной. Такахаши не возражает. Когда его касаются в неспокойном сне — тоже.

***

Кенши просыпается первым. Научиться различать бодрствование от сна получилось нескоро; он садится и опускает стопы на пол. Холодно. По всей комнате пудровый запах. Шероховатый, утомляющий и усыпляющий. Кенши даёт себе время перед началом дня. Ложится обратно, в тепло и безопасность. Десять минут, полчаса или час — не важно; он хочет остаться. В этом доме — тоже. Его слух трогает размерное дыхание. Он поворачивает голову, направляя себя на спящего Кейджа. Стоит начать называть по имени человека, с которым он делит постель. И забыть того Кейджа, который отложился в памяти: буйного и неспокойного, использующего жестикуляции и яркую мимику. Того Кейджа, которого Такахаши видел. Джонни, спящий рядом с ним сейчас — другой. Появился, когда был необходим. Когда свет закончился, и идти стало некуда. Когда боль не позволяла подняться. Когда Такахаши был жалок настолько, что отвернулся бы сам. Но Джонни не отвернулся ни разу. Его он не знает — возможно, у него такие же глаза. Как лечебный отвар или горячий алкоголь. Он улыбается без надменности, признаётся в своих недостатках и никогда не говорит «нет». Кенши касается его шеи, роняя пальцы в яремную ямку и ведя их к линии челюсти. Мелкая щетина. Ушная раковина, напоминающая лабиринт Кентавра. Нос с горбинкой и мимические морщинки. Пять пальцев от бровей до линии роста волос. Какого они цвета? Какой формы цвет его глаз? Со сглаженными углами или острыми? Какое их количество? Он кладёт руку ему на грудь, чувствуя биения сердца. Ощущая, как расширяется грудная клетка. Он имеет право касаться его? Станет Джонни резко реагировать на желание увидеть его? Сенто не должен сопровождать его вне боя. Оно не более орудия, уравнивающего силы. Кенши обязан принять незрячесть и жить с ней, как живут с генетическими заболеваниями и наследственностью, как живут после операций и тяжёлых обстоятельств. Это был его выбор, от которого он никогда не откажется. Цена чужой жизни выше его комфорта. Жизни, которая отдаёт себя, восполняя этот комфорт. Жизни, ради которой он был готов жертвовать своей. Он уйдёт, если ему не рады. Уйдёт, когда настанет время. Но он хочет остаться. Когда Такахаши дотрагивается до живота, дыхание сбивается. Под горячей кожей, ощутимой сквозь ткань, напрягаются перекатами мышцы. Джонни шумно выдыхает. Говорит: давай сделаем вид, что я ещё сплю? Кенши улыбается: чтобы что? Чтобы ты продолжил. Он молчит достаточно долго, чтобы перестать ждат ответ. Закрывает глаза до фейерверков и открывает снова, следя за чужой рукой. Каждое её движение вызывает реакцию. Он не задаётся вопросом, что Кенши делает. Хотя, возможно — что Кенши делает с ним? Почему Джонатан позволил этому случиться? — Я говорил, что забываю, как ты выглядишь. Возможно, я никогда не знал. Дышать трудно и больно. — Я остался таким же. — Нет, — прежний Кейдж не водил бы его, как собака-поводырь. Прежний Кейдж не предложил бы своё спальное место и дом. Прежний Кейдж видел в нём врага. — Ты прекрасен. На твоём языке возможно передать всё то, что я хочу сказать? — Зависит от того, что ты хочешь сказать. Однажды Кенши уйдет, и станет хуже, чем могло быть. Вернётся к семье, к жизни, в которой и ради которой рос. Стоит остановиться, пока топь не затянула его и не заполнила лёгкие грязной водой. — Возможно, именно это. Ноги касаются непрочного дна. Он тонет. — Тогда скажи на своём. И он говорит. Джонатан не знает его языка, не разбирает ни слова; но когда звучат признания, их говорят так же. Речь нематериальна, и видеть её невозможно; но он вглядывается в чужие губы, словно в субтитры, словно в них заключены все слова, которые необходимо разгадать, словно он играет героя детективного сериала, и впереди десять сезонов. Он вглядывается в чужие губы и думает, что стоит остановиться. Что дышать нечем, и будущего у этого момента не будет. Кадр, который не пустят и вырежут. Между ними сжатый воздух и неозвученные слова. Есть ли у Джонатана право называть это признанием? Если поцеловать его сейчас, станет ли Кенши злиться? Чёрт. Он отчаянно кусает губы. Старается завладеть дыханием, но в памяти всплывают чужие прикосновения, сопровождающие его пробуждение, словно реклама без таймера, без конца и без возможности закрыть её. Такахаши не был уверен, как Джонни смотрел на него, как выглядела их лазанья и как он выглядит сейчас, но — он уверен, что сделай он шаг, Джонни сделает шаг навстречу. Но никто шага не делает.

***

Вода бьёт под напором в лицо — Кенши не чувствует, что должен остановиться. Он не чувствовал, что должен остановиться тогда, но ничего не предпринял. Он стоит, провожая момент, который больше не настанет. Как упущенная возможность, как последний глоток воздуха, как иссохшая капля надежды. Он ничего не предпринял. Должен был? Джонатан мог передумать, и перевесила чаша весов, наречённая «нет». Джонатан мог не хотеть этого, Джонатан мог не любить его. Но он должен был предпринять хоть что-то. Кожа немеет и ноет от незначительного насилия. Он выключает воду и думает. Выходить неготовым к последствиям своих действий и бездействия опасно, если он не планирует существовать в недосказанности дальше. Ты в душ? Должен ли он был предпринять что-то, будучи неуверенным в своих решениях, чувствах и будущем, которое мог спонтанно выбрать? Его семья ожидает лучшего, не имея возможности ожидать другого. Его семья не имеет возможности выбирать, так что выбор остаётся за ним. Да. Знаешь, прекрасен из нас только ты. Хочет ли он продолжить игру в добрых знакомых и сделать вид, что Джонатан ещё спал, и их разговор им снился, как снится гениям работа, в которой они преуспевают? Она будет фальшивой, поскольку актёр из них только один. То, что ты не видишь своей красоты, не отрицает её. Должен ли Джонатан знать больше, чем стоило бы, выбери Кенши молчать дальше? Он имеет право знать правду; как и любой другой. В нём нуждались, в нём видят безопасность и конкретность. Он опиоидный и гвоздичный, напоминает фуксию и горение табака. Ему стоит сменить туалетную воду, поскольку морозный перец с ним не вяжется. Он появился, когда был необходим. Он необходим сейчас. Ещё считаешь меня красивым? Могло ли что-то измениться, останься Кенши дома? Мучала ли его тоска по прошлому, напоминающая о себе в кошмарах, давящая триггерами и не собирающая оставлять? Мог ли он не приезжать? Не следить за Кейджем в сетях, безуспешно ища доказательства, что зов не стоит быть услышанным? Никогда не считал иначе. Ты прекрасен, и это именно то, что я хочу сказать. Он уйдёт, если ему не рады. Уйдёт, когда настанет время. Но он хочет остаться. Он хочет сделать правильный выбор.

***

Кофе снимает дрожь. Кофе позволяет не думать, как близок он был ко дну, как зыбок и непрочен пол. Как легко он мог испортить без того неоднозначное положение, в котором мечтал оказаться. Он проснулся с ним. Одна постель, случайный взгляд и отчаянное осознание, словно неоспоримый факт, словно аксиома в их науке, что закрыть глаза больше не получится. Он так давно не пил утренний кофе. Это утро исключение, поскольку идти по сценарию этим днём не способно ничего. Он не думает о работе; чёрт, он не думает ни о работе, ни об обсуждении своей музы, ни об ожогах языка, делая очередной глоток. Пальцы всё равно дрожат. Кофе снимает дрожь так же безуспешно, как работает плацебо. Он был так близок к победе и проигрышу. Эгоистичная жертва, стоящая так дорого. А цену деньгам он знает, речь даже не о них. Японский всегда звучал так красиво, или это контекст? Озвучивание уведомлений на чужом телефоне никогда не ощущались так же; они никогда не ощущались ничем, кроме дополнения к сожительству, приносящему комфорт и стирающий тошное одиночество. Если поцеловать его, станет ли Кенши злиться? Станет ли он говорить о брачном обете или чести, станет ли отталкивать его и говорить об отвратительных вещах, несравнимых с искусственной любовью на камеру и порно? Будет ли сильно против, признай Джонатан себе и ему, что думал о Кенши до того, как родилась идея о проекте? Он признался всему миру в своих чувствах, но не признался в них себе. И сегодня не смог признаться ему. Это было бы ужасное признание; то, как признавался Кенши в вещах, недоступных из-за языкового барьера, роскошь среди бедности, культурное достояние среди необразованности. Кофе не помогает. Пальцы всё ещё дрожат.

***

Они пересекаются на кухне. Молчат, словно проблема языкового барьера была всегда, и никакой проблемы в этом не было никогда. Стоят у кухонного гарнитура, слушая тишину и ощущая, как поезда сходят с рельс, как падают самолёты и тонут корабли. Это утро тянется дольше остальных; секундная стрелка замерла, не передавая эстафету минутной. Мгновения на вес чистого золота. Чёртова недосказанность. Словно один из них неслышащий. Словно инсталляция «Слепой ведёт незрячего». Кенши делает первый шаг, уверенный, что Джонатан сделает шаг навстречу. Кенши целует его, уверенный, что делает правильный выбор. И Джонатан делает этот шаг. Касается влажной голой спины, касается мокрых чёрных волос. Принимает каждую деталь исписанной кожи, обещает себе найти каждой объяснение и смысл. Обжигается чужой ладонью на шее, согревается чужим теплом, и что-то улыбается, когда слабый запах раскалённых камней и абрикоса становится ярче. Кенши целует его, и, чёрт, у него есть право называть это признанием. — Я боюсь, что однажды ты уйдёшь, — Джонатан выдыхает слова шёпотом в губы напротив, всё ещё вызывающие смешанные чувства. Всё ещё заставляющие кожу ныть и рваться к ним. — Чёрт, я боюсь этого, знаешь. — Я не хочу уходить, — он улыбается. Он никогда не увидит, насколько прекрасен, когда улыбается; но это всегда видит Джонни. Всегда видел.

***

В интернете без удивления встречают музу мистера Карлтона, и это так плохо скрывается, что никем не обсуждается.