Дорога на Уч-Сумер

― Просыпайся. Лёгкий тычок локтём в бок заставляет мальчика встрепенуться. Потирая маленькими ладошками узенькие почти чёрные глазёнки, Маадай оглядывается по сторонам почти растерянно: ― Где мы? Приехали? Старый алтаец слезает с лошади, разминая онемевшее от долгой езды тело. ― Нет. На Улагане. Перевал, ― поясняет Быйдык, снимая и племянника с лошади. ― А нам ещё далеко? ― спрашивает мальчик, ощутив под ногами твёрдую землю. Он тоже начинает усердно крутить головой и руками, разгоняя кровь по телу. ― Достаточно. ― Сколько достаточно? ― нетерпеливо спрашивает он. ― Когда приедем? ― Откуда же мне знать? ― улыбается старик беззлобно. ― Если духи нам благоволить будут, то приедем быстро и времени не почувствуем, а если мешать станут, то и вовек туда не доберёмся. ― А зачем духам мешать? ― с детским неподдельным любопытством интересуется Маадай, вертя чёрной, как смоль, головушкой. ― Ну, глядишь, мы их где прогневили, вот и мешать будут. А, может, и не мы прогневили, а нам достанется. Маадай понятливо кивает, сверкая умными глазками. Решив не мешать дяде, пока тот привязывает лошадь и готовит стоянку для отдыха, мальчик с благоговением осматривает перевал. Алтай спокоен и величав. Спокойно молочно-серое небо, спокойны недвижимые горы, покрытые прочными белоснежными шапками, спокойны и вековые кедровые сосны, и небольшие деревца, укутанные в серебристо-белые шубы. Даже задувания ветра не тревожат плотных сугробов. Разве что кыйра ― разноцветные ленточки, повязанные на деревьях ― чуть колышутся. "Кыйра, ― думает Маадай, внезапно встрепенувшись. ― Надо повязать." Он оборачивается к дяде, который, по-видимому, уже закончил свои приготовления. Мужчина стоял возле лошади, угощая ретивого скакуна яблоком и бормоча какие-то благодарности на алтайском. ― Дядя! ― говорит Маадай, подскакивая к нему. ― Тише, ― спокойно отвечает Быйдык, оборачиваясь к мальчишке. ― Духи не любят шума. ― А кыйра любят, ― говорит мальчик, чуть сбавив тон. ― Молодец, что вспомнил, ― улыбается старик, протягивая руки к набедренной сумке. ― Какую хочешь? ― Розовую. ― Что означает? ― Огонь. ― Умница, ― хвалит Быйдык, протягивая мальчику розовую ленту и трепля непослушную маленькую головушку. Маадай благодарно кивает, убегая к деревцу, увешанному белыми, жёлтыми, розовыми, голубыми и зелёными лентами. Каждая кыйра ― особый символ не только почтения духов, но и безграничной любви к близким людям, к родным землям. Губы сами по себе начинают шептать алкыши. Пожелания здоровья и блага родным и близким слетают с уст практически непроизвольно. Наедине с природой, с её удивительным миром, не получается злиться даже на тех, кто, как иногда кажется, относится к тебе не самым надлежащим образом. Сзади подходит Быйдык. Полуседой старик вдумчиво оглядывает дерево после чего также повязывает кыйру рядом с той, что повесил Маадай. Жёлтую. Она обозначает Солнце и Луну, мальчик это хорошо запомнил. Ссохшиеся губы тоже шепчут что-то, но этот шёпот Маадай не может разобрать. Лицо дяди сквозит каким-то свойственным только ему, почти загадочным умиротворением. Он чем-то похож на Алтай. То же величавый и спокойный. Скоро шаман заканчивает. Вдумчивый взгляд опускается к племяннику, выжидающе рассматривающему его. Коротким бессловным кивком в сторону, старик предлагает вернуться к лошади. Ретивый скакун довольно фырчит, когда снова видит наездников. Он от нетерпения притопывает копытом, готовый опять пуститься в путь. ― Проголодался? ― Да, ― честно отвечает Маадай, на что конь почти обиженно склоняет голову. Слышится спокойный хриплый смешок Быйдыка. Старик подходит к жеребцу, прислоняя свою голову к его морде. Он внимательно смотрит ему в глаза, что-то шепчет, кормит. Общается. Совсем также, как он говорил бы с другими людьми или с духами. Быйдык со всеми на равных и каждому друг. ― Хорошо? ― доносится до Маадая последний вопрос дяди. Довольное фырчанье. ― Вот и чудно, ― улыбается старик, хлопая жеребца по шее. Он возвращается к племяннику с банкой паштета, домашним хлебом и термосом. Ловко открыв консерву, старик стал делать бутерброды, пока Маадай разливал травяной чай по жестяным походным кружкам. Начали обедать. Ели тихо, хотя у мальчишки на самом деле было достаточно вопросов. В моменты такой тишины ― практически абсолютной и слитой с окружающей природой воедино ― они всегда всплывали в голове. ― Что думаешь? ― проницательно спрашивает Быйдык, сверля пронзительным взглядом фигуру племянника. ― Мы вот на Уч-Сумер едем... А Алтай-эззи встретим? ― Если повезёт ― встретим, ― улыбается он. ― Алтай-эззи увидеть ― это к большой удаче. ― А ты видел его? ― Видел, ― отвечает мужчина с какой-то редкой печалью, проскальзывающей в выражении лица. Впрочем, мальчишка совсем не различает этой тонкой грусти на чужом постаревшем лице. ― И какой он? Алтай-эззи? ― Старик в белых одеждах. Лицо у него умное, исполненное мудрости нашей земли. А глаза добрые-добрые. От всякой печали лечат. ― Как ты? ― спрашивает Маадай с интересом. ― Да, чего ты... Не я. Наверное. Мужчина достаёт из кармана зеркальце, украшенное традиционными орнаментами, в начертании которых узнаётся буйная сила Чемала и величавая стать Иикту. Лицо его напрягается и отчего-то мрачнеет. "Уже не тот, как тогда, ― думает Быйдык, внимательно осматривая себя и трогая иссохшую желтоватую кожу. ― Теперь-то похож." Несколько минут проходит в молчаливом и обескураженном самоизучении. Неужели, в своём отражении он действительно видит старика? Немыслимо. Казалось, ещё вчера он был совсем молодой, ещё вчера он покорял неприветливую Сибирь, но теперь... Постарел. И почему-то осознал это он только сейчас. ― Ну, что? ― спрашивает Маадай с нетерпением. ― Похож? ― Как все старики друг на друга похожи, так и я на него похож. ― Бывают злые старики и тупые, ― отзывается мальчишка. ― А у тебя тоже глаза добрые. И умные. ― Думаешь? ― улыбаясь, спросил Быйдык, возвращая зеркало в набедренную сумку. ― Да, ― уверенно кивнул Маадай. ― Ну... Наверное, доверюсь твоему мнению. ― А как ты с ним встретился? Старик ненадолго замолкает, что-то вспоминая. События почти полувековой давности всплывают в памяти так ярко, будто всё это произошло вчера. Стряхнув с себя лёгкое оцепенение, Быйдык снова посмотрел на Маадая, почесав затылок. В умных и добрых глазах отразилось что-то похожее на горечь и боль. ― Может, мне это и не надо знать, ― мальчик пожимает плечами, видя какую реакцию это вызывает у дяди. ― Надо. О таком надо знать и нельзя забывать, ― поспешно заметил Быйдык. ― Я расскажу. Только дай немного собраться с духом. Маадай согласно кивнул. На несколько бесконечно долгих минут всё вокруг погрузилось в тяжёлую, почти гнетущую тишину. Кажется, даже серо-белый Алтай участливо разделил эту гложущую боль одного из вернейших своих сынов. Мальчик растерянно осматривал снежные пики гор и непривычно хмурое небо. Наверное, впервые он не находил в природе утешения, чувствуя, как в груди нарастает ощущение тяжёлого горя, ещё не знакомого ему. ― Давно это было, ― нарушает затянувшееся безмолвие Быйдык, наконец собравшийся с духом. ― Ещё отца твоего не было, а дед твой даже седины в волосах не имел. И я тогда был совсем молод. Камлал уже потихоньку, даже корону из орлиных перьев собрал для меня один деревенский удалец... Не вспомню уже, как звали его, но хороший он парень был, настоящий охотник. Сила моя в те годы была, куда меньше, чем сейчас, но уже тогда я обряды проводил на приплод скота в колхозе, ― он чему-то горько усмехается, ловя на лице племянника удивлённейшее из выражений, что ему доводилось видеть раньше. ― В открытую? ― недоумённо спрашивает мальчик. ― В открытую, ― грустно подтверждает Быйдык. ― Было время ― разрешали. Я тогда юный был, наивный... Думал большевики с собой принесли в наши землю свободу от православных гонений, думал все по-другому заживём. У меня даже партбилет был, ― старик смеётся, но смех его странный ― изломанный. Обычно Маадай хохотал или хотя бы улыбался, когда кто-то смеялся рядом, но сейчас, почему-то, посмеяться вместе с дядей не получалось. ― Партбилет? У тебя? ― удивлённо переспрашивает Маадай. ― Лишили, ― пожимает плечами Быйдык. ― Может, оно и к лучшему. ― За что лишили? ― За то, что камлал. ― Но разрешали же. ― А потом запретили. ― Почему запретили? ― Потому что признали наш шаманизм религией. ― А зачем тогда вообще разрешали? ― Не знаю, ― пожимает плечами старик. ― Всегда старался понять... Но так и не понял. Не думаю, что пойму и в будущем. Мудрости не хватает, ― горько усмехнулся он. ― Дураков даже мудрецы не поймут, ― отзывается Маадай, посуровев лицом. ― Может, ты и прав, ― пожимает плечами Быйдык. ― Но это не так важно, кто они там: дураки или нет. Моя история не про них. Моя история о другом, ― он снова тяжело вздыхает, смотря куда-то в кучистые облака. Он знает: родная земля разделяет с ним эту тяжёлую боль, и от этого становится немного легче. ― О чём же? ― звонкий голосок Маадая нарушает вновь установившуюся тишину. Быйдык оборачивается на племянника, глубоко вздыхает, рассматривает его внимательно, после чего всё же решается говорить: ― В своё время меня за камлание не только партбилета лишили, ― начинает старик обходительно. ― В тридцатых годах я за своё занятие отправился в ссылку. Севернее отсюда. Великий коммунизм строить, ― бурчит Быйдык недовольно. ― Построил? ― с нескрываемой озлобой на власть Советов ядовито огрызается мальчишка. ― Ну, как видишь, ― шаман разводит руками, меланхолично смотря вдаль. ― Непростое это дело ― коммунизм строить. Мы, строители, часто биты были, работали на измот, да так, чтобы на утро ноги совсем не держали; кормили нас мало, да и жуткой дрянью к тому же; мёрзли постоянно. За людей нас не считали. Быйдык надолго замолкает, чувствуя, как на глазах проступают слёзы. Лёгким движением руки он смахивает их, но так же легко избавиться и от воспоминаний не получается. Призраки прошлого настигают и здесь, на родной земле, в тысячах километров от Норильлага. Измотанные лица, покрытые плотным слоем копоти и пыли, почти постоянное чувство голода и недомогания, бесконечный свирепый холод, беспощадный к строителям комбината имени Завенягина ― всё проносится перед глазами стихийно. Всё это он будто бы снова чувствует собственной кожей. Фантомные боли изламывают старое тело, но в сравнении с болью душевной, взметнувшейся в чёрных глазах серой пеленой, они не так страшны. Рёбра будто бы сдавливают быстро бьющееся сердце. Маадай молчит, внимательно всматриваясь в лицо дяди. Наверное, он впервые видит его таким потерянным и разбитым. Впервые видит его слёзы. Сердце отзывается на чужое горе ранее незнакомой болью. Слишком острой для маленького человека. Почему-то хочется плакать вместе с дядей, даже несмотря на то, что мальчик никогда не испытывал того же, что и Быйдык. Небо хмурится. Спокойный ветер подхватывает первые крупные снежинки, срывающиеся с кучных серо-белых облаков. ― И там ты встретил Алтай-эззи? ― мальчишка наконец решается прервать это долгое безмолвие, неожиданно обернувшееся для него пыткой. Не тело, но душу терзала какая-то саднящая противная боль, и как от неё избавиться Маадай не понимал. — Да, там, — кивает Быйдык. — Как сейчас его помню. Во сне пришёл. Мне было лет 25-27. Я уже не вспомню точного момента. Наверное, потому что до самого освобождения его образ и слова лелеял с такой силой, что это было похоже на одержимость. Возможно, я и был одержим, — старик пожимает плечами. Резкий порыв ветра. Неожиданно в Быйдыка прилетает довольно много снега, от которого он начинает отряхиваться. — Кажется, Алтай с тобой не согласен, — замечает с беззлобной усмешкой Маадай. — Ну, ему лучше знать, — Быйдык тоже улыбается, чувствуя, что на сердце становится немного легче. Он оглядывается, и почему-то в очертаниях гор узнаёт белые одежды Алтай-эззи. Стоит только недоумённо тряхнуть головой — наваждение рассеивается, что даже немного печалит шамана. — Вы о чём-то с ним общались? — Немного, — пожимает плечами старик. — Вернее сказать, он больше говорил. Я в основном слушал и запоминал его слова. — А о чём он говорил? Или мне не стоит знать? — Знаешь... Вспоминая его речь сейчас (а запомнил я её особенно хорошо), я понимаю, что в ней не было ничего особенного или выдающегося. Но тогда... Для меня — уставшего, побитого и лишённого половины дневной нормы нашего и так небогатого пайка — это были слова бесценные. Я тогда услышал голос родины, голос предков, почувствовал их безмерную силу, которая воплотилась во мне. Бессмертная душа моя воспряла, и, кажется, тело моё смертное стало крепче от этого. — Так, что именно он сказал тебе? — нетерпеливо поинтересовался Маадай, склонив голову набок. — Говорю же ничего особенного, — он пожимает плечами. — То, что я всегда и так знал. Сказал, что земля родная меня ждёт, что дух мой способен перед всем выстоять и о том, что Эрлик пока ждёт меня в гостях, а не на постоянное проживание. Наверное, из его уст это попросту звучало более авторитетно. Да, и сам я понимал, что если увидел его, то в жизни мне ещё непременно повезёт... — И как? — резко оборвал его Маадай. — Что "как"? — Повезло? Быйдык по-доброму хрипловато посмеивается, прикрывая рот рукой. — Ну, не знаю... Зависит от того, что ты называешь везением. — Ну, вот как ты считаешь? — изворотливо спросил мальчишка. — Я, наверное, пока не готов ответить на твой вопрос, — старик пожимает плечами. — Слишком сложный этот вопрос на сам... Быйдыка на полуслове прерывает новый резкий поток ветра. В лицо шамана снова прилетела куча снега. Звонкий мальчишеский смех нарушает невозмутимое спокойствие Улаганского перевала. Старик отряхивается от снега и, хмыкнув, внимательно рассматривает счастливое лицо племянника. Маадай широко улыбается, а узкие глаза его искрятся юношеской живостью и силой будущего шамана. Редкое чувство полного душевного спокойствия и удовольствия наполняет душу Быйдыка – от горя не остаётся и следа. Кажется, даже небо светлеет, радуясь вместе с мальчишкой чему-то. Наверное, ещё никогда раньше старик так отчётливо не понимал, насколько же ему повезло.