Климент

      Салли с интересом рассматривал каталог с эскизами, стараясь не отвлекаться и не подсматривать за тем, что прямо сейчас происходило на кушетке. Иногда, правда, он скрипел зубами, когда слышал чересчур громкие стоны, и подскакивал на месте, предлагая подержать за руку человека, подвергающего себя пыткам. Климент, безошибочно определяющий беспокойство спутника, только шипел и предлагал тому расслабиться. Если бы он ещё и говорил это, не проглатывая слёзы, то звучал бы гораздо убедительнее. — Шрифт выбрали? — поинтересовался мастер, стирая с кожи клиента излишки краски и крови. — Да, реверанс.       Работа продолжилась. Салливан в нетерпении барабанил ногой по полу. Ему велено не подсматривать. И он может не подсматривать. И даже не хочет спросить, что там такое решили написать этим самым реверансом. Вообще он этим вечером обещал самому себе стать образцом сдержанности, так что…       Журнал упал на пол. — Что ты там пишешь? — обратился Салли непонятно к кому конкретно: к тому, кто отдавал указания, или к тому, кто непосредственно занимался написанием текста на человеческом носителе. — Сиди спокойно, — попросил Климент, голос которого тонул в мерном жужжании инструмента.       Салли вздохнул, поднял каталог и в очередной раз быстро его пролистал, не задерживаясь ни на одном рисунке, дабы не возникло желания прямо сейчас занять место на кушетке. — Вы только сразу не заклеивайте, — теперь он совершенно точно говорил с затылком тату-мастера. — Я хочу сначала посмотреть. — Хорошо, — согласился с условиями работающий человек. — Но плёнка всё равно будет прозрачной, так что любоваться сможете сколько угодно весь период заживления.       Успокоился ли Салливан? Сложно сказать. Он представлял, как старший брат Климента свернёт ему шею, если прямо сейчас на бедре его единственного родственника появится изображение фаллоса или, например, кривой и максимально далёкий от оригинала портрет самого Салли.       Бросив бесполезный журнал на столик, ожидающий самого худшего человек поднялся и принялся наматывать круги по салону, громко сообщая о том, что он не подсматривает, а просто хочет немного размяться. Климент предложил ему разминаться подальше от кушетки.       Взгляд зацепился за картину. Салливан застыл. Она отличалась от десятка своих собратьев тем, что на ней не были изображены плоды трудов тату-салона. Просто пейзаж. Рассвет над океаном. Красиво. Волны выглядели так естественно, что ему захотелось окунуть туда руку.       Что он, собственно, и сделал, осторожно коснувшись холста.       Картина к прикосновению не отнеслась с пониманием, с хрустом сорвавшись с держателей и полетев на пол.       Салли отпрыгнул, резко сунул руки за спину и виновато посмотрел на обернувшегося на звук мастера. — Она сама упала, — попробовал оправдаться не отличающийся ловкостью посетитель. — Всё время падает, — флегматично отозвался оторванный от работы человек, а потом вернулся к почти законченному рисунку и тихо выругался. — Простите, сейчас попробую исправить.       Климент приподнялся, пытаясь рассмотреть масштаб катастрофы. — Что там? — забеспокоился Салливан. — Чёрт, чёрт, чёрт! Надо переделывать? Прости-прости-прости! — Оставьте так, — улыбнулся нисколько не расстроенный кривой линией клиент. — Салли, прошу, только не реви. Можешь посмотреть.       Второй раз предлагать не пришлось. Салли тут же забыл про рухнувшую картину, которую собирался поднять и приколотить к стене, и бросился к кушетке, кажется, преодолев порог сверхзвуковой скорости.       Это было сердце. Не анатомическое, а то, каким его принято изображать в процессе визуализации слова «любовь». Стрела Амура не протыкала его насквозь, а была воткнута в самом верху и крепила собой записку. — Клим… — прошептал Салли, когда прочитал надпись, которая должна была закончиться точкой, но из-за произошедшего казуса получила себе запятую. — Я люблю тебя, знаешь?

***

      Они вышли на улицу и потонули в неоновых лучах ночного города. Климент прихрамывал и обещал самому себе никогда больше не делать татуировок. Салливан согласно кивал и подкидывал массу других идей для следующих свиданий, в процессе которых ни у кого из них не появится никаких модификаций тела. Климент останавливал словесные потоки спутника поцелуями, нисколько не смущаясь взглядов проходящих мимо людей. Пусть себе смотрят. Он слишком счастлив и опьянён этим счастьем, чтобы обращать внимание на других. — Забавный факт, — торжественно проговорил Салливан, утаскивая спутника в закуток между домами, чтобы сразу прижать его спиной к стене и начать смелее распускать руки, — биться головой о стену помогает сжигать до ста пятидесяти калорий в час. — Осторожнее с ногой, — прерывисто попросил Климент, вопреки собственным словам сильнее прижимаясь к горячему телу. — И с идеями, которые поступают в твой беспокойный мозг. — М-м-м, идеи… — покрывая поцелуями чужую шею, пробормотал Салли. — Пошли на пляж? — Сейчас? — Да. Сейчас меня вполне устроит. Я недавно видел картину с прекрасным рассветом. Хочу убедиться, насколько правдоподобно художник передал краски. — Это та картина, из-за которой у меня запятая вместо точки? — Именно.       Решено было пойти пешком. За час они не преодолели и половины пути, однако никто и не думал жаловаться и просить вызвать такси. Салливан успел поведать ещё с десяток занимательных фактов, часть из которых он совершенно точно выдумал, но не собирался в этом признаваться. Климент делал вид, что верит абсолютно всему и не хочет прямо сейчас залезть в гугл, чтобы проверить достоверность некоторых высказываний. — Можно умереть, если съесть печень белого медведя. Всё потому, что содержание в ней витамина А превышает суточную норму для человека. Впрочем, если медведь съест твою печень, ты тоже умрёшь. — Постараюсь никогда не давать медведям свою печень. И их тоже трогать не буду. — Многие корейские сказки начинаются не с банального: «когда-то давным давно», а с замысловатого: «в период, когда тигры курили». — Видимо, в тот давний период табак был настолько дешёвым, что курили вообще все. — Покупателем взрывчатых веществ №1 по миру являются военные США. На втором месте Дисней.       Климент не выдержал, и их продвижение снова застопорилось, правда, теперь за их торопливыми поцелуями наблюдало гораздо меньше народа. В голове опустело. Весь остальной мир плавно перетёк в статус фонового шума. Хотелось, чтобы ночь никогда не заканчивалась.       До пляжа они так и не дошли, заблудились и устроились на скамейке в первом же попавшемся парке.       Климент расположил голову на коленях Салли и прикрыл веки. Только получив возможность прилечь, он понял, насколько сильно устал, однако твёрдо решил, что не уснёт. Просто полежит немного. — Я тоже хочу себе такую надпись, — шепнул Салливан, перебирая чужие волосы. — Она и так у тебя будет, — улыбнулся Климент, — только на моей ноге. — «У кого-то воздух, у меня — ты», — процитировал татуировку Салли. — Это лучшее признание в любви. — Я знал, что тебе понравится, — голос автора надписи стал совсем тихим. Длинные пальцы, скользящие по лицу, убаюкивали. — Не дай мне уснуть. Нам ещё домой надо вернуться. — Я разбужу тебя, — пообещал Салливан. — Или отнесу сам.       Ответить Климент уже не смог. Он ещё какое-то время сопротивлялся невидимой тяжести, сковавшей всё тело, однако сдался, погрузившись в спокойный крепкий сон.       Он проснулся совсем один на той же скамейке. В глаза бил яркий солнечный свет.       По парку разгуливали люди. Кто-то смотрел на него с осуждением, кто-то — с опасением, а некоторые — с жалостью.       Встрепенувшись, Климент сел прямо и потянулся к бедру. Легкое покалывание немного успокоило. Татуировка никуда не исчезла.       На телефоне — пятнадцать пропущенных от брата. И больше двадцати сообщений. Тоже от него. — Салли? — хрипло позвал он, осматриваясь по сторонам. — Ты где? Обещал же...       Кто-то остановился рядом и спросил, всё ли с ним в порядке. Климент попытался что-то ответить, но не смог. Взгляд лихорадочно сканировал пространство в поисках человека, на коленях у которого он засыпал этой ночью. — Обещал, что разбудишь...       Из мира разом исчезли краски. Небо затянулось и стало монотонно серым. Климент сдавленно всхлипнул.       Кажется, его потрясли за плечо. Он сморгнул слёзы и вымученно улыбнулся.       А Салливан был везде и нигде одновременно.