Dog Days Are Over

Run fast for your mother run fast for your father

Run for your children and your sisters and brothers

Leave all your love and your loving behind you

Can't carry it with you if you want to survive.

Florence + The Machine — Dog Days Are Over

На водной глади озера отражается долгожданный рассвет — чуть робкий и нежный — убаюкивающий тревогу и дающий надежду на грядущий день. Он обязательно будет хорошим — палящий летний зной спадет, природа сменит гнев на милость и все смогут с облегчением вздохнуть. Они смогут с облегчением вздохнуть. Вилле стоит по пояс в воде и смотрит на ладони с широко расставленными пальцами — едва касаясь ими бархатистой воды. Так тепло. Приятно тепло. А не изматывающе душно, как днем. По телу рассыпаются капельки воды, и Вилле улыбается. Симон стоит в стороне, плескаясь, и смеется. Его силуэт обрамляет просыпающееся солнце, и Вилле щурится, чтобы увидеть лицо парня, который почему-то все еще с ним. Все еще рядом и все еще пытается его обрызгать, даже зная, что он это ненавидит, но Симону можно… Ему можно все. — По своей воле я бы никогда здесь не плавал, — Симон стоит прямо и ровно, смотрит вперед. Хотя пару мгновений назад порывался добежать до Вилле и столкнуть его в воду полностью. Может быть, так и надо было сделать после того, что произошло после вечеринки. Она закончилась посиделками самых «стойких» в комнате Стеллы и Фредрики, которые и предложили сыграть в «Правда или действие». Это было начало конца, и Вилле и Симону стоило уйти спать, но в такую жару — даже ночью — сон отошел на второй план. К сожалению, Нильс тоже остался и задал тот самый вопрос, когда Вилле выбрал «правду»: — Ты действительно откажешься от престола? И сразу после этого Вилле сменил выбор на «действие». Симон не шелохнулся. Крепкое теплое плечо, на которое он опирался, чуть дрогнуло, и вместо того, чтобы отстраниться, Симон поцеловал его — сквозь белую влажную рубашку. Ничего не говоря, и в то же время пытаясь донести, что Вилле не должен никому ничего рассказывать. Так они и оказались здесь. Вместо «правды» им предстояло искупаться в озере — полностью. Но стояла такая жара, что это было даже приятно. Единственное, что причиняло дискомфорт: переживания Вилле о том, что он изменил ответ, но Симон не собирается заострять на этом внимание — он слишком многое за последние недели видел и слышал, чтобы его обвинять. А сейчас он стоит и думает, что, наверное, все же зря. Он продолжает изменять себе и опирается на чужую жизнь. Даже без секретов она неправдоподобная. Они с Вилле как бы вместе, но в то же время еще дальше друг от друга. Хотя сейчас, в этот самый момент, они одни — и принадлежат только начинающемуся дню. — Кто первый? — вызволяя Симона из гнетущих мыслей — по-другому никак — Вилле вырывается вперед. Сопротивление воды сковывает движения, но он все равно пытается. По чуть-чуть. — Эй, это нечестно! — Симон замечает весомое преимущество Вилле, который и так зашел чуть дальше, а теперь его надо не только нагнать, но и перегнать, а проигрывать Симон не любит. Он бежит вперед и чувствует, как пальцы задевают гладь воды, теперь и ему щекотно: от теплоты и ласки одновременно. — Прости! — восклицает Вилле, когда Симон дотрагивается до его плеча и тянет за собой. В этот момент они чувствуют, что настигли глубины. Еще один шаг вперед, и придется оторваться ото дна. Рука Симона опускается ниже, чтобы взять Вилле за ладонь и сжать — на случай, если они поскользнуться и потеряют почву под ногами. В тот момент они наконец-то поворачиваются друг к другу и смотрят в глаза. Вилле очень жаль — но для Симона эта эмоция уже привычна. Они вместе постоянно о чем-то жалеют. О сказанном и не сказанном, сделанном и нет. О решениях прошлого и настоящего. Иногда Симон хочет спросить Вилле, сожалеет ли он о том, что выступил тогда с речью — но не может, хотя они оба об этом задумывались. Жалобный взгляд Вилле заставляет Симона прикрыть глаза и представить себе, что он просто смотрит на него — как прежде. Нежно и волнующе, не имея за плечами того груза ответственности, без которой они уже не могут представить обычную жизнь. Видеть то, как Симон пытается отпустить эмоции и расслабиться, невыносимо. С каждым разом у него получается все лучше — смягчаться в тот момент, когда Вилле это больше всего необходимо. Теперь уже точно зная, что ему не к кому больше пойти. Зато сам Симон может поговорить с мамой. Вилле знает, что иногда он рассказывает ей о том, что даже будучи рядом ему кажется, что он многое делает неправильно. Только это совсем не так. Отдавать ответственность в руки другого — особенно того, кого очень любишь — несерьезно и инфантильно. Теперь Вилле в этом очень хорошо разбирается. — Я плохо плаваю, — тихо произносит он, усмехнувшись. — Что? — Симон сразу открывает глаза, впервые задумавшись, как тогда Вилле умудрялся заниматься греблей, зная, что в любой момент может свалиться в воду. — Эрик учил меня, но… получилось так себе. Неуверенность осталась. — Иди сюда, — Симон делает шаг в сторону, и вот там уже точно нет дна, но он держит Вилле за руку и не собирается ее отпускать. — Осторожно. Он старается не делать резких движений, и ладонь сама опускается на спину, чтобы поддержать Вилле, когда он попытается лечь на воду. Все вокруг замирает, и Симон чувствует, как Вилле доверяет ему свое тело, дает приподнять себя и позволить раскинуть руки в стороны. — Вот так, — Симон завороженно смотрит на растекающуюся по груди и животу Вилле прозрачную, чуть розоватую из-за рассвета воду — на бледной коже она напоминает млечный путь. — Главное, держать равновесие. С трудом, но у Вилле получается расслабиться, и он чувствует, как тело обволакивает щекотная теплота воды, а перед глазами всплывает — словно со дна озера — воспоминание из детства. Яркое, словно сон…

***

— Прыгай! — Эрик стоит в бассейне, протягивая руки к бортику, чтобы наконец-то затащить брата в воду. — Не бойся. Вилле отрицательно качает головой, скрестив руки на груди. Его страх вполне обоснован — прошлым летом он чуть не утонул, но Август помог выплыть и вытащил на берег. Родители очень хотели, чтобы он научился плавать вовремя, но что-то опять пошло не так. — Я тебя удержу, — после этих слов Вилле сопротивляется еще сильнее. Эрик безнадежно осматривает пустой бассейн их летней резиденции и почти сдается, но вспоминает, что в запасе у него кое-что есть. Они столько раз говорили об этом, но осуществить никак не получалось, и Эрик понимает, что если учитель из него никудышный, то переговорщик вполне сносный. — Хорошо, — произносит он и делает несколько шагов к бортику, чтобы по взгляду брата сразу понять, согласится ли он на его предложение. — Я останусь на эти выходные. Вилле сначала не верит услышанному. Эрик должен уехать вечером, и возможно, одна из причин, почему он сейчас капризничает и не дает брату научить его плавать — то, что он постоянно сопровождает маму на важных мероприятиях. Но сейчас… это все меняет. — Правда? — наивно по-детски спрашивает Вилле на всякий случай, но по улыбке Эрика понимает, что ему уже не нужен точный ответ. — Правда! В тот же момент Вилле прыгает в воду — совершенно неожиданно — но он знает, что Эрик его поймает. Брызги от прыжка разносятся по всему бассейну, и вместе со звонкими шлепками воды разносится заливистый смех обоих братьев. Вилле важно знать, что Эрик никуда не уйдет — и тогда он готов делать с ним все, что угодно. — Вот так, молодец, — подбадривает Эрик Вилле, держа ладонь у него на животе, а другой рукой показывая, как именно нужно грести, чтобы удержаться на воде. — Отлично! Вилле улыбается и случайно заглатывает немного воды, но это его не останавливает. Он делает все, как говорит Эрик, и даже с поддержкой чувствует, что у него получается плыть самостоятельно. Эйфория от этого кружит голову, и когда Вилле поворачивается к брату, чтобы сказать, что не ожидал такого результата, у края бассейна он видит Ян-Улофа. — Я решил остаться еще на пару дней, — говорит ему Эрик, пытаясь звучать как можно беззаботнее. Может быть, ему тоже никуда не хочется ехать и он желает побыть обычным и свободным от обязанностей парнем. Хотя бы на два дня. — Не получится, — Ян-Улоф хмурится еще сильнее. — В королевской семье Бельгии произошла трагедия. Ваше присутствие крайне необходимо, ваше высочество. Вилле слышит каждое произнесенное слово и, казалось бы, к такому нужно уже привыкнуть, но сегодня становится особенно обидно. Эрик только что пообещал, что откажется от своих планов, и сразу же возникает нечто срочное. Почему у него вечно кто-то хочет забрать брата? — Извини, дружок, — шепчет Эрик так тихо, чтобы Ян-Улоф не услышал, и Вилле просто останавливается, хватается за него и встает на дно. Ему хочется попросить пойти наперекор, но Эрик отплывает от него и спешит выйти из бассейна. Ладони непроизвольно сжимаются в кулак, и Вилле чувствует, как сжимает грудь, а затем и все тело — словно обручем, а не спасательным кругом. Становится так одиноко — как в открытом море. Ни суши, ни людей — все где-то далеко, а под ногами приближающаяся темнота. И в этот момент Вилле чувствует, что…

***

… Симон осторожно касается лба Вилле, словно проверяя, не теряет ли он сознание. Они полностью в воде, и это ощущение сродни первой близости. Их движения плавные и нежные, а тепло проходит мелкими волнами по всему телу, и хочется отдать всего себя, лишь бы задержаться в этом моменте как можно дольше. С каждой легкой волной озеро уносит их переживания все дальше. Возможно, такое больше не повторится. Им и сейчас не избежать людей: никакого уединения и постоянные правила, преграждающие путь — любой. Но пока что они лежат на воде, как никогда чувствуя пространство, свободу — вода наполняет их мечты реальностью. И хочется так и плыть, вперед — к ним. Не останавливаться и не оборачиваться, а только осторожно двигаться навстречу новой жизни. Им не нужно смотреть друг на друга — достаточно едва касаться, переплетая пальцы и безмолвно говоря: «я здесь, здесь». Но никто не знает, насколько долго. Их либо унесет течением вместе, либо друг от друга — в разные стороны. Каждый день ветер перемен меняет направление, а нестерпимая жара изматывает, но они все еще держатся друг за друга, и значит, это не просто так? Симон приоткрывает глаза и видит перед собой небо. Уже почти ясное, но отливающее розовым и золотым. Оно такое далекое, но все же до него можно дотянуться — отражение в воде настолько четкое, что непонятно, где верх, а где низ. Симону кажется, что он сейчас проснется от ярких вспышек, но это просто…

***

… солнце светит прямо в глаза. Симон щурится и поворачивает голову, чтобы проверить Сару, которая плескается на берегу и что-то строит из песка. Симон щурится и наконец-то видит, что она возводит замок. Фундамент заливает вода, но сестра старательно пытается его спасти. Симон смотрит в другую сторону и видит маму, которая увлеченно разговаривает с подругой. Их любимый летний пляж, который удается посещать несколько раз за лето, полон знакомых и друзей, и почти все успели спросить Симона, почему они с Сарой хотят учиться в Хиллерска. Для этих людей это другой мир, и кажется, что они никогда не будут готовы покинуть свой. Теплая волна накрывает ступни, и Симон встает и отряхивается от песка. Сидеть под солнцем слишком жарко, поэтому он делает пару шагов вперед и окунается в прохладную освежающую воду. Озеро еще не успело полностью прогреться, но так даже лучше. Симон чувствует, как кожа приятно остывает. — Осторожно! — слышится где-то в стороне, и Симон выныривает и видит, что чуть не врезался в какого-то парня. — Прости, — Симон не сразу признает, что незнакомец учится — или точнее учился — с ним. — Без проблем. Впереди новая жизнь? — парень усмехается, но подмигивает. Конечно, глупо думать, что он не поделится своим мнением о будущем Сары и Симона. Но это совершенно не его дело. — Что-то вроде того, — Симон пожимает плечами и хочет уплыть в другую сторону. Он не показывает вида, что эти разговоры его утомляют — но ему сложно понять, почему люди так реагируют на то, что кто-то хочет добиться в этой жизни чего-то большего. — Только не жди, что будет легко, — непонятно, говорит этот парень искренне или просто хочет его задеть. — Спасибо, но думаю, я справлюсь, — Симон с трудом сдерживается. Все-таки мало приятного в том, чтобы слышать довольно отстраненные и даже токсичные комментарии от того, кто его совершенно не знает. — Я не про учебу, а про людей оттуда. Скользкие типы. Симон почти успевает вытянуть руки, чтобы наконец-то отплыть, но останавливается. Что это значит? И почему он продолжает это слушать? Ему больше не хочется продолжать этот разговор. — Как-нибудь разберусь, — Симон уходит в сторону, но все равно слышит фразу, которую запомнит надолго, и даже в какой-то момент своей жизни с ней согласится: — Они никогда не примут тебя как равного себе. Не оборачиваясь, Симон только несильно бьет ногой по воде, расплескивая вокруг брызги. В тот момент ему совсем не хочется слышать такие слова — он уверен, что впереди у него только лучшее. Он так много сделал для этого, и труд обязательно должен быть вознагражден. Кто прилагает много усилий, тот получает то, что хочет. Симон медленно движется по течению к берегу и пытается выкинуть услышанное из головы, но что-то не дает ему об этом забыть. Он видит Сару и маму, которые машут ему, и ускоряется, но затем чувствует, что кто-то касается его лодыжки…

***

Протянутая рука Вилле случайно сталкивается с ногой Симона, и парни непроизвольно приподнимают головы и смотрят друг на друга, обмениваясь печальными улыбками. Они уже довольно долго молчат и позволяют воспоминаниям обрести реальную форму. Симон опускает ноги ко дну и протягивает руку к Вилле, чтобы притянуть к себе. Ему не хватает поцелуев, которые избавят от грусти, и он обнимает Вилле за шею и касается губами яремной ямки, а затем нежно ведет кончиком языка по горлу, вверх. Теперь Симон может делать так каждый день, но мысли о том, что, возможно, скоро у него эту возможность отнимут, заставляют его еще сильнее прижаться к Вилле. Он обнимает Симона за талию и уводит его ноги за спину, позволяя обхватить бедра, а затем тянется губами к его влажным волосам и, прикрыв глаза, кусает за одну из прядей и оттягивает локон. Симон не останавливается и не дает Вилле продолжить, наконец-то дойдя до губ. Их языки переплетаются, и воздуха уже не хватает. Симон выгибает спину, вновь чувствуя, как вода щекочет кожу, и тогда делает жадный вдох, но Вилле сразу же ловит его рот губами. Они не готовы друг друга отпустить. — Извини, что не ответил на вопрос Нильса, — тихо произносит Вилле спустя минуту чувственных поцелуев, вынашивая эти слова с тех самых пор, как они пришли к озеру. — И что выбрал «действие». Симон понимает, что рано или поздно Вилле затронул бы эту тему, как бы не хотелось навсегда оставить ее за дверьми школы и больше никогда не возвращаться. Казалось, что чем ближе момент, когда Вилле должен решить, будет он претендовать на трон или нет, тем дальше они друг от друга станут. — Ты не должен отвечать на этот вопрос, особенно в какой-то глупой игре, — Симон отворачивается, переводя дыхание, и вдруг делает легкий рывок в сторону, к берегу. — Но если я уже готов на него ответить? — Вилле тоже движется за Симоном, и он его прекрасно слышит, поэтому и поворачивается в недоумении. Симон все еще не верит, что они опять это обсуждают и что, кажется, Вилле готов покончить с бесконечными разговорами. С тех пор, как они вернулись в школу, эйфория растворилась в водовороте слухов и домыслов, бесконечного давления со стороны королевской семьи, Августа, журналистов. У них всех есть свое мнение, своя уверенность в правильном решении — кроме них двух, ищущих уединения от гула несмолкаемых голосов. До берега остается пара метров, и Симон не понимает, куда его так несет. Лишь бы не услышать ответ и не удостовериться в словах, что он не ровня таким людям, как Вилле — как и большинству людей, которые замешаны в их истории. От осознания сердце начинает неприятно покалывать, и Симон в который раз успокаивает себя словами, что не будет этому верить. Когда Симон выходит из воды, Вилле почти сразу нагоняет его и хочет развернуть к себе, чтобы попросить не волноваться — когда-нибудь этот момент должен был настать, и лучше пусть он произойдет тогда, когда Вилле чувствует себя не одиноким. Не за трибуной лицом к жаждущей вердикта аудитории. — Симон, — шепчет Вилле, и когда они почти вплотную стоят друг напротив друга, он берет его за руку. Он смотрит на него прямо, но нежно — пытаясь распознать, о чем же он думает, что так резко сорвался и все еще пытается убежать от разговора. — Может быть, лучше пока ничего не говорить? — Симон не верит, что пытается тянуть время. Это на него непохоже. Лучше сразу обо всем рассказать, но за эти месяцы произошло столько хорошего — такого когда-то невозможного — что отказаться будет сложно. А Симон почему-то уверен в том, что Вилле признается, что отказываться от трона он не собирается. Симон делает шаг назад и чувствует, как по щекам текут слезы. Он недооценил переживания, которые сидят в нем уже давно, и готовы вырваться наружу. Ему нужно чуть больше времени. Симон опускается на песок и кутается в рубашку, которую оставил здесь прежде чем зайти в воду. Ему вдруг становится холодно — как от озноба, и он расстилает плед, а затем ложится и параллельно застегивает пуговицы на рубашке. Вилле наблюдает за ним и делает тоже самое, но не решается сказать то, что хотел. Пару минут назад они беззаботно плавали в озере, целовались и любили, а теперь спустя пару фраз к горлу подступает ком, а в глазах щиплет. — Все будет хорошо, — говорит он и поворачивается к Симону. Дыхание у обоих уже ровное, но каждый порывается его задержать и посмотреть, что будет. Ощущение, что время остановится, а с ним и не начнется день, когда Симон первым узнает ответ на вопрос Нильса. Но утро уже наступило, свет настигает все вокруг, а оказавшись под деревьями, парни и вовсе слышат тихое, но мелодичное пение птиц. Природа замирает в ожидании, и Симон тоже поворачивается на бок, чтобы взглянуть в заплаканные глаза Вилле и спросить пока единственный вопрос, который его волнует: — С нами все хорошо? Вилле хочет прикоснуться к Симону, чтобы без лишних слов сказать — и показать — «да», но не успевает его коснуться, потому что он привстает и садится. Руки тянутся к лицу, чтобы смахнуть с лица выступившие слезы. Как оказалось, к этому Симон тоже не готов. Вместо того, чтобы подтвердить то, в чем Вилле и сам не уверен, он все же тянется к нему, чтобы обнять сзади — обхватить руками за плечи и крепко-крепко прижать к себе. В ответ Симон тоже сжимает его ладони в своих. После озера все еще прохладно, и это объятие согревает обоих. Правда, скоро солнце вновь заставит их скрываться в тени, умирая от духоты и жары. Но когда-нибудь — совсем скоро — эти жаркие невыносимые дни закончатся, и наступит долгожданное благодатное тепло.

///

— Не уверен, что мы свернули туда, — Симон смотрит в телефон на карту и пытается следить за дорогой. — Я помню это дерево! — Вилле указывает на дуб, который сотни лет стоял у подъезда к озеру, но только повернув, в этом можно убедиться. Симону приходится согласиться с уверенностью Вилле, потому что как только они проезжают несколько метров, перед ними открывается вид на озеро. По другую сторону видно школу — точнее то, что от нее осталось. Заброшенное здание не стало прибежищем бездомных, все-таки кто-то очень влиятельный продолжает оплачивать охрану, но Хиллерска все равно выглядит как призрак. Призрак прошлого, с которым расстались обоюдно и без сожаления. И все же это место невозможно забыть. Наверное, поэтому Вилле и Симон решили приехать сюда вместе с… — Пап, долго еще? — вдруг произносит маленькая кудрявая девочка лет пяти, которая появляется в промежутке между передними сиденьями. — Почти приехали, Элли, — Симон поворачивается к ней и нежно щелкает по носу, улыбнувшись. Он готов поклясться, что напористость и любопытство дочери точно передалось ей по генам от какого-то дальнего родственника, потому что ни Симон, ни Вилле, никогда такими не были. Но, наверное, это и есть одна из причин, почему свои дети всегда удивляют и не перестают восхищать. — Мы немного заблудились, но нам простительно, — Вилле смотрит в зеркало заднего вида и подмигивает. — Может быть, ты пока разбудишь брата? — Симон кивает на мальчика, который спит с начала пути. Самый спокойный ребенок, который когда-либо существовал, и они каждый раз благодарят Вселенную, что Эрик — полная противоположность Элли, потому что с двумя супер активными детьми они бы не справились. Элли театрально закатывает глаза — но только в шутку, как и всегда — и когда машина останавливается, кричит мальчику в ухо: — Подъем! Эрик даже не вздрагивает, но вопросительно смотрит на сестру, не понимая, почему она так взбудоражена, а затем сладко зевает. Он осматривается вокруг и наконец видит, что они приехали в то место, из которого у них дома столько фотографий. В этот момент Симон открывает дверцу автомобиля и отстегивает ремень безопасности, чтобы Эрик мог выйти. Вилле тоже хочет помочь Элли, но девочка справляется сама, так что когда он появляется перед ней, она уже освободившаяся прыгает ему на руки. — Можешь мне отсыпать немного энергии? — Вилле подхватывает Элли, которая уже обнимает его за шею и заливисто смеется. — Конечно. Но хочу играть, — Элли кивает на озеро. Вилле даже не знает, что за эти годы отцовства его удивляет больше: что нужно не только быть постоянно начеку или что несмотря ни на что нужно быть готовым играть — где угодно и когда угодно. От этого тоже может развиться тревожность, но на удивление, они с Симоном слишком хорошая команда и отлично справляются вместе. — Немного терпения, — Симон появляется рядом, держа Эрика за руку. Он увлеченно вертит Кубик Рубика, и никто из них не в курсе, откуда эта игрушка появилась в руках семилетнего ребенка — возможно, подарок одной из бабушек, но даже для них это слишком. Перед тем как пройти к озеру, Вилле берет из багажника коробку с игрушками и плед, а Симон помогает ему закрыть машину. Это одна из многих их совместных поездок, но в Хиллерска — в первый раз. После окончания школы они были здесь пару раз, даже приезжали на встречу класса, но с детьми — никогда. Только когда Эрик стал спрашивать о том, где сделано большинство их юношеских фотографий, было принято решение о поездке. С каждым шагом по берегу возвращение в прошлое кажется сюрреалистичным, потому что здесь все также — возможно, только вода немного ушла, но сама атмосфера и природа неизменны. Отпуская Элли и Эрика играть поближе к воде, Симон и Вилле переглядываются, думая об одном: им не верится, что они здесь. — Я не знаю, что более странно, — говорит Симон, расстилая плед. — Что мы доехали или что им, кажется, здесь нравится. Симон с улыбкой смотрит на Элли и Эрика, забывших об их существовании и увлеченных какими-то найденными камушками. А Вилле наблюдает за Симоном и понимает, что несмотря на то, что они сейчас взрослые — даже слишком — он почти не изменился, только чуть вытянулся, но кудрявая копна волос, силуэт, выражение лица и мягкий взгляд, с которым он смотрит только на тех, кого любит всей душой — все еще с ним. Вилле даже мерещится, что перед ним стоит 16-летний Симон, который тогда принял решение быть с ним несмотря ни на что — и они все еще вместе. — Что? — Симон быстро замечает, что Вилле не сводит с него взгляда, и сразу же ловит его на этом. Любящая улыбка сразу сменяется на дразнящую. — Флэшбэки перед глазами, — Вилле хлопает глазами, но помогает выровнять на земле плед, и садится на него. — Вижу нас 16-летних здесь. Вспоминаю день, когда мы купались в этом озере. Кажется, на спор, не знаю. Как было жарко. И… Симон понимает, что именно имеет в виду Вилле. Он тоже помнит. Ту тревогу и ту радость, с которыми они шли вровень — не забыть и не отпустить. Но это даже к лучшему. Без того, через что они прошли, их бы попросту здесь сейчас не было. — Мы лежали под теми деревьями, — Симон садится рядом с Вилле и опускает ему голову на плечо, а затем показывает в сторону, туда, где сейчас играют Элли и Эрик. — И перед тем, как уйти, ты сказал… Помнишь? Наверное, после тех слов Симон и понял, что у них все может получиться. Хотя тогда в это верилось с трудом. — Да, — не раздумывая ни секунды отвечает Вилле и опускает взгляд, чтобы посмотреть Симону в глаза. Они смотрят друг на друга с минуту, и Вилле тихо говорит то, что каждый год писал на открытках на День Святого Валентина, а после повторил и в своей клятве на свадьбе: — Я сделал этот выбор, потому что когда я с тобой, я вижу себя настоящего. Симон улыбается уголками рта и вспоминает, как тогда эта фраза его задела, и он не мог поверить, что может заставить кого-то так себя чувствовать. И что эти чувства взаимны. Но в этом заключалась правда, которая отвечала на вопрос, и сомневаться было невозможно. — И я тоже вижу. Они не отнимают взгляда и тянутся за поцелуем, и в тот же момент к ним на плед запрыгивают Элли и Эрик — смеясь и восхищенно наблюдая за тем, с каким трепетом и нежностью их родители проявляют свою любовь. Вчетвером они чувствуют тепло, о котором так мечтали. С жаркими невыносимыми днями покончено.

///

Конец 💕