Имаго

Астарион боялся. Поначалу — всего: шороха в листве, треска деревьев и пения птиц в тени, свиста ветра в ушах; греющего, слепящего солнца над ним, оглушающей свободы, от которой ему впору было завыть от восторга и счастья, теряясь от ощущения власти над самим собой, над своей судьбой. Словно ее нити Астарион наконец схватил в свои руки — теперь он сам плетет кружево своей жизни. Не под чьим-то началом, сам. Ее он тоже поначалу боялся. Взгляд — цепкий, холодный и пронзительный, словно она увидела всю его жалкую суть, когда Астарион встретился с ней на том перекрестке. Спаси. Помоги. Обманись мной. Привычно шептал ему голос в голове, и Астарион осторожно, незаметно изучал ее. Ну давай, отвернись, будь умницей и подставь спину. Но она молчит. Молчит и тогда, когда она разворачивается, поворачивается к нему спиной, бросив напоследок насмешливо-снисходительный взгляд ядовито-зеленых глаз. Молчит и тогда, когда Астарион грубо кидает ее на землю, прижимая к горлу обжигающе-холодный нож. Прямо туда, где сладко бьется вена под кожей… И сердце ее даже не дрогнуло. Она все смотрела своими змеиными глазами в его душу, на самое дно его зрачков, не сопротивляясь, абсолютно расслабленно лежа рядом с ним, с каким-то вызовом заглядывая ему в лицо. Давай, попробуй, убей, — молча она говорит, одним взмахом ресниц, и проводит языком по губам — как будто по-змеиному, как будто пробуя на вкус воздух, как будто принюхиваясь к нему. На секунду Астарион задумчиво замер, засмотревшись на это мимолетное движение. Надо же, не боится его, такая тонкая, внешне хрупкая, с ножом у горла, а угрозы в Астарионе все равно не видит. Только смотрит на него, как на котенка, побитого и несчастного. Руку мягко кладет на холодную бледную ладонь, сжимающую рукоять, и смотрит, смотрит — взгляд не оторвать, не отвести, не скрыться под ее бездушным взором. Боль, резкая, отрезвляет, отвлекает, возникает в самом центре головы, звоном отдается в виски. Девушка петляет в его душе, снует по закоулкам памяти, и Астарион чем-то эфемерным чувствует, как мрачно-насмешливая улыбка трогает ее губы. Зрачок змеи сужается. Он убирает нож. Не раб иллитидской мерзости — они на одной стороне, товарищи по несчастью. Астарион не знает, что видела она, но в ее памяти была лишь причудливо-тошнотворная тьма, черно-алое зарево, всполохи холодных звезд, горящих в другом мире. И тьма плескалась в ее глазах — целое бездонное море ужаса, и улыбка ее, добродушно-приветливая, исходила от этой тьмы. Астарион — отнюдь не лапочка, и сам он провел во мраке двести лет, упиваясь чужими страданиями и страдая сам. Но зло в его душе было приземленным, привычным, алчным, выросшим на травмах и насилии, на страхе забитого зверя. Это же — нечто, с чем бы даже ему никогда не хотелось иметь дела. Она предлагает вступить в команду, делает приглашающий жест рукой: давай, вместе лучше, так быстрее найдем лекарство. Слова отказа застревают в горле, Астарион сглатывает их, не в силах отказать ей — и соглашается. Может быть, будет и вправду… лучше. Тав — девушка высокая, чуть ниже его, тонкокостная, вытянутая как змея. Чешуя — потомок драконов все же — на ее щеках и лбу сверкает под солнцем свежим выпавшим снегом, а на закате горит алым костром. Чародейская магия скользит в ее руках мечом. Ошибочно Астарион видел в ней слабого бойца, трусливого воина. Взмах меча, искра магии — ее удар подобен молнии. Тав бьет метко, быстро, сокрушительно — и никогда не бьет в одно и то же место дважды. И пахнет от нее тоже молнией, громом, озоном, освежающе — как после дождя. Даром, что не ученица бури. Астарион думает, мыслит ли он стереотипами, раз ожидает от потомка дракона огненной ярости, пламенной страсти и неукротимого пожара. Бой ее — танец, музыка, в которой мечом как смычком она выводит мелодию смерти. Взмах — и безразличный взгляд скользит по трупу гоблина. Астарион не поспевает смотреть за ее движениями, радуясь, что она не решила обнажить меч, когда он приставил нож к ее тонкому горлу, от которого так вкусно тянет кровью… И даже Уилл, этот сказочный добрый принц, и Лаэзель, опасный кровожадный воин, тайком засматриваются на вихри ее поворотов, на резкий бросок с мечом, на мастерский, искусный танец. И восхищаются. Астарион, признаться честно, немного тоже. Все еще боится, опасается ее, тщательно следит за ней, изучая, но восхищается, на секунду позволяя себе забыться. И думает о возможном вкусе ее крови. Глупости какие… Но мысль не отпускает его еще долго. Все-таки, он отмечает, в этих красных брызгах она выглядит… интересно. Отмечает и старается забыть об этом. Трупы падают, толпа расступается под ее взглядом: гоблины, тифлинги, товарищи по несчастью. Она мало говорит, но ее флегматичное спокойствие рептилии, мягкая улыбка и некое, загадочное зло во взгляде, стихийное и неизбежное… Смотрит, улыбается — взмах меча — и толпа расступается, смотря ей вслед. Она же никогда не оборачивается. Астарион помнит нечеткие отрывки из ее памяти, когда иллитидская личинка соединила их, видит выражение ее холодно-красивого лица — безучастное, отрешенное, с темной поволокой во взгляде. Он боится ее, как боятся чего-то неизвестного, как когда смотришь в бездну и с ужасом ждешь, что оттуда тоже кто-нибудь посмотрит. Астарион держится поодаль, изучает ее издалека, всегда готовый убежать, если что-то пойдет не так. Оттого он поначалу думал, чтобы очаровать кого-то другого, добродушного Уилла, например… а потом он думает о том, скольких вампиров эта легенда Побережья Мечей уже убила? Тогда Загадочная Шэдоухарт? Ох, что за мрачное имя для такого чудесного цветка? Шэдоухарт комплимент не оценила, Тав, однако, тоже — скептично посмотрела на него, словно чушь какую-то сказал. Лаэзель где-то сзади ворчит, и она вновь ссорится со жрицей. Ни Шэдоухарт, ни Лаэзель тоже не подходят… Гейл? Астарион как-то сомнительно оглядывает его, пока тот смотрит на проекцию Мистры, и откладывает эту затею подальше. Некомфортно, неприятно, когда все идет не по привычному сценарию и приходится искать новые пути. Все его нутро, привыкшее за двести лет к одному плану, тревожно дрожало. Астарион думал, много думал, с кем будет выгоднее сблизиться, соблазнить… И взгляд его всегда падал на Тав, теперь уже лидера их небольшого веселого коллектива. Но она вызывала в нем отторжение. Ему порой казалось, что она собирала их всех под своим крылом ради забавы, как милых потерявшихся зверушек. Шкряба уж точно… И он боится до тех пор, пока не замечает, с каким выражением лица Тав гладит исхудавшую кошечку, подкармливая ее куском мяса; она беззаботно, искренне смеется вместе с Мол, помогает с приступом страха перед волками Шэдоухарт, тепло улыбается куда-то в пустоту, смотря задумчиво на яркие блики в реке, щурится и греется, как змея на солнце. Тьма в ее глазах в такие моменты рассеивается, лицо сглаживается. Змеиный зрачок расширяется. Солнце ее, кстати, не любит, и Уилл даже отпускает шутку насчет цвета ее кожи: ох, ты что, вампир? Тав усмехается, Астарион же сжимается весь, тревожно колотится в груди… сердце? Или это лишь фантомное чувство, не забытое после смерти? Боже, что за ирония… Она — и вампир. Но кожа у нее действительно бледная, как у трупа. Неужели он выглядит так же? К сожалению, личинка — не панацея от его недуга. Зеркала предательски молчат, отражения пусты, когда Астарион стоит перед гладью, проводит рукой по ней, и дрожащая злоба зарождается под сердцем. Тав лояльна к Шэдоухарт, когда та раскрывает свои секреты и признается в вере темной богине, и уважительно принимает это; лояльна и к Уиллу, когда на голове его отрастают рога — Тав поддерживает его, по-дружески полушутливо хлопая по плечу. Она терпеливо помогает освоиться с жизнью в Фаэруне Лаэзель, поправляя ее в словах, рассказывая о местных обычаях, культуре. Носится до кузнеца с Карлах, не всерьез дерется с ней, с этой несносной. И отдает благосклонно артефакты Гейлу, когда тот просит. Астарион тогда съязвил, мол, и зачем только переводить то, что можно продать, на какого-то волшебника? Тав посмотрела на него и со знанием дела сказала: «Ты думаешь, я отдаю ему что-то дорогое?». Астарион одобрительно усмехается. Ну, может быть, она не такая уж плохая. Спокойная, наблюдательная, молчаливая, но прямолинейная и острая на язык — она всем понравилась такая как есть. Что-то похожее на иглы зависти, кольнувшие его по легким, завихрились в Астарионе: ему приходится притворяться кем-то иным, более хорошим, привычно-правильным, чтобы понравиться, а она — со всей своей жутью с остро-мягкой улыбкой на тонком лице — полюбилась каждому, не стараясь, не играя роль чуткого, мудрого лидера. Она такая и есть. Когда они входят в лагерь гоблинов, Тав останавливается перед входом — на минуту — и молчит, думая о чем-то, ковыряя носком ботинка землю. Она затем сказала: заходим, шутим, веселимся, мы просто гости, никого не убиваем — дальше по ситуации. «Плохой из нее планировщик», — думает Астарион. «И дипломат тоже». Простейший план «никого не убивать» обернулся полным крахом, и в храм Селуне пришлось идти напролом, через бой. Зато, черт возьми, как же весело!.. В самом храме Тав вновь останавливается посреди гоблинского убежища, мокрого и грязного. На ее коже капли крови местной жрицы мерцают в свете факелов — она быстрым движением стирает грязь с лица и спрашивает: в какой момент вы сделали из меня лидера нашей дружной компании? Шэдоухарт усмехается. Астарион тоже, и ухмылка его бледным, клыкастым пятном горит в темноте. Уилл по-дружески хлопает по плечу — ответный жест. Тав тихо, обреченно вздохнула, устало понурила плечи — и пошла дальше вперед. Ее… доброта? спокойствие? безразличие? забота? граничила где-то между опекой матери над своими детьми и милостью богини, спустившейся с небес к своим маленьким подданным. или с сиреной зовущей моряков Тав с хитрым прищуром, издевательски-молча водрузила цветочный венок на голову Лаэзель. Тав коротко смеется, когда гитьянка неловко пытается рассмотреть свою лесную корону, что-то ворча себе под нос на родном языке, но даже целую минуту не снимает его — потом, все-таки, грубая натура дает о себе знать. Тав ловко вела дискуссии с Гейлом — волшебник и чародей — о сути магии, о способах ее познания, чему-то учась друг у друга, и неодобрительно качала головой, слушая его неловкий флирт. Молча внимала рассказам Хальсина о далеких временах под кружку травяного чая при отблеске костра. А Астарион все наблюдал, ждал, смотрел, изучал и видел, как глаза ее, чешуя ее на щеках в свете огня искрятся весельем, теплом. Видел, как она с какой-то особой заботой в глубине зрачков смотрела на весь лагерь из тени, сидя на высоком валуне — как дикий зверь, защищающий своих отпрысков. Отчаянно, по-звериному. Видел, как по вечерам Тав раскрывалась, проявляла уязвимость, и что-то древнее и мрачное расступалось, уступая место… чему? Уютному, солнечному блику, теплому отблеску в свете огня, на рассвете, и ядовитые прорези казались летней зеленью, в которой цвела жизнь. Астарион и сам чувствовал, как трескается его скорлупа, как свобода раскрывает его с новой стороны, позволяет изучить себя заново, слепить из себя что-то новое, сильное и способное дать отпор всему миру. Он видел в себе что-то незнакомое, когда стоял под солнцем рано утром и грелся; когда попутчики интересовались его мнением, когда он сам интересовался их мнением; Астарион, только очнувшийся от темного, вечно-долгого сна, в котором он унижался, пресмыкался перед каждой жертвой, перед ним, и Астарион, сидящий в тени палатки, слушающий смех товарищей, ловящий почти-незаметный взгляд Тав — и он подмигивает ей, а она робко-сдержанно улыбается ему — они разные, и Астарион видит в себе прошлом лишь тень, способную только пожирать крыс и вести на убой невинных? жертв. Он больше не… Голод больше над ним не… Он властен над… Вязкое. Грязное. Это чувство нестерпимо дрожало под ребрами, отдаваясь искрами в руки, голову. Все человеческое содрогалось в нем, уступая место безумному, бездумному голоду, вечному. Голод — это зуд в клыках, чесотка в горле, словно под кожей шевелятся тысячи насекомых, и они жужжат, жужжат жужжатжужжатжужжат… Узловатые пальцы тянутся к шее, стремятся разорвать плоть — лишь бы унять эту мерзость, эту ненастоящую часть себя, выскрести гнилостную вампирскую сущность. Голод — это потеря себя; разум под зовом крови прогибается, истончается. Страшный зверь просыпается, выходит на охоту. Давай, укуси. Вкуси. Даже теперь Тав была спокойна и молчалива, когда Астарион навис над ее горлом, опасно сверкая клыками в пляске костра. Мягкость в уголках ее глаз уходит, и на место ей приходит что-то жесткое, острое и страшное — на секунду. Лицо разгладилось, и она посмотрела на него с толикой любопытства. А Астарион оправдывается, пока она въедливо смотрит в него, и чувство такое, словно тьма проникает ему под кожу — инородная, чужая, подавляющая его волю. Астарион оправдывается, извиняется, просит пожалуйста не убей просто уйди и вновь унижается, а Тав только молчит. Улыбка расплывается на ее губах. Астарион говорит, говорит, осторожно бросает на нее скромные взгляды, а потом она перебивает его: — Кровь? Хорошо. Но в следующий раз, пожалуйста, попроси, а не подкрадывайся. И кровь ее была яркой, освежающей, сладкой, как роса после грозы — хотя Астарион не знал ее вкуса, лишь предполагал. Но это как озон, разряд молнии: клыки пронзило вспышкой, когда кровь попала на его язык — она растеклась хвойной патокой, свежестью штормового ветра. Сводит от удовольствия челюсть электрическими толчками, пронзая резью все тело, накрывая глаза черной пеленой. Астарион закрывает с придыханием веки, и прилипший к ним, к мышцам, к костям голод сменяется алчным наслаждением, расползающееся по венам. Он утыкается носом в шею, жадно вдыхая ее теплый запах. Свобода. Свобода. Свобода говорила с ним ее кровью: ты больше не голодная, жалкая тварь, голод больше не имеет силы над тобой, ты властен над своей судьбой. Ты способен теперь на все. Здесь, сейчас, в этом моменте — в вечности — замерло время и пространство, исчез мир, осталась только бархатная, винная кровь, наполняющая его силой до кончиков пальцев, до каждого нерва, и Астарион чувствует вкус свободы, которой он наконец понял, как пользоваться — он боялся поначалу и этого: живя бесправной сущностью, Астарион все ждал приказа, направления, что ему делать, куда идти. Быть самостоятельным казалось таким страшным, хотя он так этого желал: вот он — весь мир, бери его. Пелена накрывает его, укутывая, и Астарион чувствует, как что-то в нем ломается и меняется. Он забывается — кажется, даже жадно припадает ртом, ловя каждую каплю крови языком, — отдается мгновению, в котором есть только… Тав толкает его, упираясь ладонями в его плечи. А… Астарион распахивает глаза, холодом накатывают воспоминания: мгновение прерывается, и вечность продолжает свой ход. Стрелка на часах вновь двигается. Скованно, замедленно, отрешенно Астарион отвлекается от ее шеи, тяжело дыша, губы оголяют клыки. Красная влажность во рту сменяется сухостью. По подбородку течет кровь, и с удивлением он смазывает ее по коже. Астарион бросает на Тав томный, затуманенный взгляд и думает, что глазами она говорит гораздо больше, чем словами. В этот раз они темные, лихорадочно-блестящие, даже сердце ее стучит быстрее обычного. Непривычное волнение читается в изгибе ее бровей и в том, как она поджала губы. Осознание наступает резко, больно, и Астарион отскакивает от нее. Астарион боялся и ее, пока Тав не кивнула осторожно ему, уходящему вслед, желая удачи. Она прижимала ладонь к шее и ободряюще приподняла уголки губ. Он боялся ее, но благодаря ей он наконец почувствовал себя в безопасности, как в теплом коконе. По крайней мере, Астарион точно уверен, что его здесь… не обидят. Лидер к нему хорошо отнесся, к его истинной сущности, позволила выпить своей крови — против ее решения в лагере никто не пойдет. И план, привычный и выверенный за двести лет, начал складываться сам собой. Тяжело было пробиваться сквозь вечную флегматичность и весело-равнодушный настрой Тав: она, как и всегда, просто смотрела на него, но теперь по-иному. Возможно, той ночью она разглядела в нем что-то, когда по маске его пошли трещины, оголяя истинную суть; когда чужая личина сошла с него, делая уязвимым. Астарион — впервые на своей памяти — был немного благодарен. Страх перед ней совсем ушел, когда лицо ее становилось мягче при взгляде на него, и губы нежно улыбались ему, и змеиный зрачок казался почти круглым. Тав становилась рядом с ним более человечной, теряя свои жуткие, потусторонние черты. И Астарион облегченно вздыхал: план шел как надо, продолжаем. Иногда к нему в голову приходили мимолетные мысли — настолько, что Астарион не мог понять их содержание. Ну и пусть. Только оставляли они после себя странное чувство, незнакомое послевкусие. Они приходили, когда Астарион задумчиво смотрел на спину Тав на привале: иногда она читала найденные в дороге книги под сенью деревьев, и он ловил движение пальцев, переворачивающих сухие страницы; когда она по утру умывает лицо, и капли холодной воды стекают по ее лбу и щекам; когда она невзначай касается его ладони, холодной и безжизненной, и оттенок их кожи сливается в одно. Всегда мнительный, Астарион не видел в ее прикосновениях пошлого намека, злого умысла. Вот так — неуклюже, наивно, по-детски, но она отзывалась на его манипуляции. Тав слушала его обманчивые, но красивые, словно свист соловья по утру, речи и клала голову ему на плечо по вечерам, устало закрывая глаза. Черная копна волос ниспадала ей на лоб, и Астарион порывался иногда смахнуть эти пряди с лица, но рука замирала в воздухе — и вновь опускалась обратно. Без мыслей, отточенным движением он водил ладонью по чешуйкам вдоль слабо выпирающих позвонков, забираясь под ее рубашку, невесемо-нежно касаясь кончиками пальцев поясницы. Она ничего не спрашивает, позволяет ему вот так сидеть: одной рукой Астарион скользит по ее спине, другой — держит лицо, отводя его в сторону, и припадает к изгибу шеи. Тав только слабо вздрагивает, тяжело дыша. Но почти не краснеет — очень редко, когда Астарион делает ей особо изысканные комплименты. И Тав все равно ничего не спрашивает, и Астарион думает: боже, как же хорошо, что ты ничего не спрашиваешь. Потому что кроме лжи ответить ему нечего. А врать почему-то ему хотелось с каждым днем все меньше и меньше. Происки иллитидской личинки в голове, не иначе. Доброта, которую Тав оказывала товарищам по оружию в целом и для Астариона в частности, была «для своих». И потому, при иных обстоятельствах, он бы подумал, что их лидер искренне переживала за тифлингов, а потому помогла им, выкосив всю гоблинскую заразу в лесу. Может быть, это действительно помощь, но эмоционально пустая: Тав лишь прорубала путь вперед, не оглядываясь. Гоблины просто мешали ей идти. Истинную ее светлую сторону можно было увидеть только в лагере, и этим светом Астарионом упивался, грелся как на солнце, жадно вбирал в себя ее заботу, пытаясь наесться за двести лет. И насытиться не мог. Астарион хотел безраздельно заполучить все ее безвозмездное внимание. Когда они стали чаще проводить время, Астарион стал замечать ее грустный взгляд: пустой, блеклый, даже зелень ее глаз становился тусклой, словно разбавленные краски. И на него Тав тоже смотрела печально, почти безнадежно, словно видела все его помыслы и мысли и знала его злые умыслы насчет нее: взять и сделать так, чтобы она сама пошла под нож вместо него. Встала, заслоняя спиной удар, спасая его жизнь. А Астарион… просто уйдет. Она смотрела, таясь в тени, немигающим, всеобъемлющим взором, как будто выжидала время для броска, чтобы впиться в горло, сжать руками грудную клетку, ломая ребра, и поглотить его, как жалкую маленькую мышь. На него смотрела бездна, и в бездне он видел себя. Тав шутит, помогает, поддерживает, несет покой в их лагерь. Всегда мудро и взвешенно принимает решение, и каждое ее действие, и каждый ее поступок словно истинно-верный, исконно-правильный. В тишине ночной Гейл однажды тихо, шепотом, как бы для себя произнес — неосознанно, но все равно бы никто не услышал (кроме Астариона, потому что он видит и слышит больше остальных): «Будто божество». И Астарион взирал на Тав, заглядывал в душу и вопрошал про себя: какие же тайны ты таишь? о чем ты молчишь? вся иллюзорно-мраморная, словно выточенная гениальным скульптором, не знающая ошибок и падений, откуда ты? почему… …почему ему это интересно? *** На празднике, которые устроили тифлинги, Тав сидит вдали, бесцельно болтая вином в кубке. Скованно улыбается в ответ на благодарности, обычно молча, но иногда даже что-то отвечает в ответ — шуткой, «спасибо», осторожным кивком головы. А потом собеседник уходит, и улыбка сползает с ее лица. Все веселятся, радуются, танцуют и поют, а она — нет: сидит подальше от любопытных пытливых глаз да медленно пьет невкусное вино. Астарион подходит к ней — не то от скуки, не то согласно своему плану, не то неясный мотив руководит им в этот момент. Тав поднимает голову, когда он становится рядом с ней, и вновь натягивает меланхоличную улыбку. Астарион одаривает же ее своим клыкастым оскалом, и ложь льется песней из его рта. Дорогая, чего мы грустим? Главной героине вечера не положено тосковать вдали от всех. А главная героиня вечера смеется, тихо и коротко, и в смехе ее слышится «боже, какой же ты дурак, Астарион». Но вслух говорит только лишь: «Просто не люблю толпу, знаешь ли. Никогда не получалось быть ее частью». И пожимает безучастно плечами. И Астарион знает, понимающе кивая головой и обворожительно улыбаясь — улыбка эта въелась в его лицо, стала частью его фарса. Вдох-выдох, ключевой момент его плана. Он невзначай, в контексте разговора, предлагает уединиться, закладывая очевидный намек в голосе. Ну, давай, очаруйся мной. Незаметно он поджимает губы в нетерпении, потому что Тав — боже, серьезно? — теряется на секунду, вжимаясь в ствол дерева позади себя, проводит змеиным движением языком по сухим губам. Что-то в этом жесте было опасно-манящее… — Ну так? — поторапливает он. И Тав неуверенно кивает, бормочет себе под нос «хорошо», и Астариону кажется, что она пытается ужом выскользнуть из его рук — да поздно. Кровь ее пьянит сильнее лучшего вина, ярче далеких звезд на небе, фейерверком взрываясь у него во рту. Вкус свободы, когда он стоит под лучами ласкового солнца. Смотри, мир, я — единственный вампир, способный на это. Смотри и любуйся. Смотри. Кровь ее пьянит до восхитительной дрожи, до тихого стона, и не так уже и противно прикасаться к ее сухой, бархатной коже. Вкус крови притупляет тошноту, воспоминания о былой жизни, когда ему приходилось использовать себя и свое тело, позволять прикасаться к нему без его явного желания. Она — очередная, но Астарион хотя бы запомнит ее. В лунном свете ее кожа кажется еще более бледной, почти голубой. Тав теряется в нем, в его поцелуях, словах, взгляде, краснеют уши, и он их игриво кусает — и не так противно. Астарион спускается ниже, клыками ведя по коже, оставляя тонкие царапины, и Тав слабо шипит, когда небольшими каплями кровь проступает на коже. Когда он кусает внутреннюю часть ее бедра, на языке разгорается гроза, током бьют руки, даже сердце пропускает удар — мертвое, холодное сердце. Кровь с бедренной вены пробивает его стрелой в грудь, заставляет распахнуть глаза, грубо сжать ее ноги. Здесь — еще слаще, еще больше похоже на приятный дурман, и клыки ноют сильнее. Астарион поднимает на нее свой затуманенный взгляд, впиваясь в бедро сильнее, заставляя ее всхлипнуть, свести ноги — и он удерживает их на месте. Какое милое зрелище… Смущаясь, Тав отвернула голову, и вздымается ее грудная клетка от тяжелых вздохов — и сердце громом пульсирует под ребрами. Живое. Теплое. Астарион смаргивает ощущение того, что для Тав это что-то значит, значит гораздо больше обычной мимолетной связи. И что с того? Просто закончи это. Еще чуть-чуть, напоследок… Астарион прижимается к ее бедру, слизывая проступающую кровь, опаляет горячим дыханием кожу — Тав вздрагивает. Кровь обжигает горло, как обжигает теплый чай после колючей метели. Он вдыхает аромат — и пахнет жизнью. Может быть, ему немного нравится происходящее. Немного. Но нравится. Но немного. Самую малость. Совсем чуть-чуть. Ну совсем-совсем чуть-чуть… …и все равно тошно. Чем дальше, тем больше Тав раскрывалась, незаметно для самой себя, но она делилась своими тайнами — брошенными случайно фразами, жестами, и Астарион ловил каждую новую деталь ее личности, собирая пазл ее истории. Он честно старался вытащить из нее тайны прошлого, но она стойко хранила их и не говорила ничего конкретного, и ему оставалось довольствоваться только своими домыслами и догадками. В лагере даже украдкой некоторые участники их коллектива сплетничали, строили предположения касаемо ее прошлого — из интереса, азарта, легкой обиды (ну неужели она нам не доверяет?). Одинокая странница? Рыцарь, предавший корону? Божество, спустившееся с завесы звезд? Но Тав ничего не подтверждала и не опровергала. почему ему интересно узнать о ней? Вопрос, не дающий ему покоя, но ответа он так и не смог найти: пытался найти ответы в ней, но успеха также не добился. Использовать ее тайны против нее же? Может быть… Или же все-таки происки личинки? Что точно ему известно: Тав чародейка — потомок драконов, — владеющая мечом. Магия лишь дополнение к ее основному таланту, или же лезвие для нее — посох? А еще Астариону кажется, что она когда-то была колдуном, но эти домыслы как ткнуть пальцем в небо. И что имя ее ненастоящее, потому что поначалу она не всякий раз откликалась на него, и даже спустя время упоминание ее имени вызывает недоумение, словно безмолвно спрашивает: о ком ты? ах да, точно… Тав пытается быть стратегом, дипломатом, но выходит с точностью да наоборот. Ее природная мрачная харизма позволяет ей только запугивать встречных путников, что, однако, может быть проявлением дипломатии, но чаще всего разговор заканчивается дракой. Каждый их бой просто атака в лоб. И хоть со временем Тав научилась хитрости, но поначалу она вступала в бой без плана. Лагерь гоблинов она вырезала неумолимо, подобно стихийному бедствию прошлась по их головам. Некоторые члены отряда пожурили ее за беспечное отношение, но Тав тогда лишь скептично оглядела их и сказала: и зачем обходить? искать сложные пути? в наших силах пойти напролом. Напролом она шла, убивая гоблинов, продвигаясь опасной тенью все дальше вперед, минуя каргу и гноллов. Напролом — через ясли гитьянок, бросив вызов божеству; через подземье пронесла смерть дварфам, испепелила Гримфордж, отточенным движением отсекла голову Нере и принесла миоконидам. Напролом — через темноту Оскверненных земель, только вперед, к свету таверны. И чем ближе они были к Лунным башням, тем тяжелее становилось у Астариона на душе. Все чаще он смотрел просто так на Тав, думал о том, что она дает для него слишком много: все их лично-тайные разговоры о нем отпечатались на подкорке памяти, не вывести оттуда теперь их никаким заклинанием и недугом. Все чаще ему хотелось сбросить личину обманщика, показать себя истинного, поговорить по-настоящему — без ужимок, лжи и прочего, что прилагается к его маленькому театру. Ранее мимолетные мысли стали навязчивой идеей: какой-то глупый трепет, будоражащее волнение в кончиках пальцев Астарион ощущал, когда думал о Тав. Фальшиво, иллюзорно билось чаще неживое сердце: она заставляла его чувствовать себя живым, настоящим, нужным, и все эти чувства согревали его стылое нутро не хуже солнца. Все чаще он думал не о том, что Тав должна будет подставить себя под удар, гарантируя защиту, а о том, как бы не пытаться защитить ее. Хотя что он может сделать для нее? Такой искусный мечник, как она, способен защитить себя сам от большинства угроз. С каждым днем все крепче росли в нем непривычные желания: иметь возможность смотреть на нее, быть рядом с ней, быть настоящим, стать кем-то родным для нее — не просто увлечением, а чем-то большим. Но Астарион смотрел в зеркало и видел там абсолютное ничего — буквально, и затем осколки летят на землю, а жгучие слезы застывают на глазах. Что она увидит, если он сам ничего не в силах в себе разглядеть? Стал лучше, стал сильнее — и все еще раб, как бы Астарион ни пытался забыть это — шрамы не смоешь, прошлое не вырвать из нити судьбы. Дьявольская вязь, выжженная на коже, — клеймо. И Тав тоже видела, и она тоже знает. И, может быть, он тоже для нее всего лишь раб, развлечение, интересная зверушка, а не полноценная личность. Астарион хотел верить, что это не так. Астарион хотел верить в лучшее. За проведенные годы в рабстве он столько раз надеялся на спасение, молился богам, надеялся, что его услышат, но они были глухи к его молениям, и Астарион перестал надеяться, потерял стимул бороться — лишь по инерции продолжал искать путь, чтобы снять незримые оковы. А теперь, оказавшись на свободе, он нашел новую причину надеяться — и такую… Близость — физическая и душевная — казалась грязной, но с Тав это было… это дарило спокойствие, внутреннюю гармонию. Но сомнения сжирают его, занимают все мысли, и пока они очищают путь до Лунных башен, и пока они встречают всю родню Кетерика — ну и паршивая же семейка. Астарион отвлекается лишь тогда, когда Рафаил предстает перед ними из тени рядом с храмом Шар, предлагая тайну шрамов на спине в обмен на убийство знакомого дьявола. Отлично, и Астарион соглашается на сделку. Он осторожно смотрит на Тав, все еще не привыкший к самостоятельности своих решений: он ожидает презрение и осуждение за каждое его действие, но та размышляет о чем-то, склонив голову набок. — Я не думаю, что это будет сложнее, чем предыдущие враги, — произносит она. — Мы можем пойти сейчас, — Тав поворачивается к Астариону, вопросительно смотря на него. Каждый раз неожиданно, что она учитывает его мнение, и Астарион сдерживает какое-то взволнованное придыхание. — Мы пойдем сейчас, — отвечает он, и Тав понимающе кивает: конечно, ему не терпится узнать правду о том, что его хозяин вырезал у него на спине. К сожалению, вылазка затянулась: долго они рыскали в усыпальнице Тормов, долго обезвреживали ловушки и решали загадку, а затем столкнулись с еще одной уже в подземелье Шар. К этому моменту каждый из них сонно прикрывал рот рукой, засыпая на ступенях подземелья. Идти в таком состоянии — опасно и бессмысленно. Может быть, Тав бы справилась, но даже она сказала сворачиваться и разбивать лагерь, а потом извиняющимся тоном обратилась к Астариону: «Не сегодня». Не сегодня. Он повторил это про себя и скрыл почти осязаемое разочарование за маской беспечности. Самому ему чудилось, что он и в одиночку был готов пройти дальше, сразиться за свою судьбу: черт с остальными, он сам разберется — достаточно силен для этого!.. Но этот пронзительно-глубокий взгляд Тав остановил его от маниакального порыва, пригвоздил к земле, заставил остановиться и неловко поджать губы. Нахмурился задумчиво — и медленно кивнул. Да, хорошо. Не сегодня. Как скажешь. В одном из темных, забытых и пыльных коридоров они разбили лагерь: привычно развесили факела вокруг, разгоняя подземную тьму, крепили ткань палаток к палкам, развели костер в самом центре. И Астарион вновь скрылся, под пологом своего шатра, вглубь него скользнув, напоследок бросив алый строгий взгляд на своих попутчиков: не трогайте меня, не мешайте мне. Поэтому, когда раздался аккуратный стук снаружи, Астарион хотел грубо огрызнуться, съязвить, как обычно это делал, но запнулся, сдерживая резкие слова. Так стучит только Тав. Астарион со свистящим звуком выдыхает, сбрасывая колючее раздражение. Ей можно. Она бережно заходит в его палатку, осмотрительно оглядываясь. Кивает на пол, безмолвно спрашивая разрешения присесть. Астарион так же молча кивает, приглашающе хлопнув по месту рядом с собой. Последние недели они так и проводили: без слов, просто сидя рядом, слушая шелест ветра или треск костра. Он чувствовал ее осязаемые грустные взгляды, направленные на него, и ему становилось тошно от самого себя. Они молчали, потому что кроме правды ему было нечего рассказать. Тав неловко села рядом с ним, поджав под себя колени, нервно поджала губы и — что удивительно — не смотрела на него, отведя взгляд в сторону. А Астарион наоборот всматривался в нее, в каждую ее черту и движение, почти не моргая. Ему нравилось видеть, как она меняется рядом с ним, вся такая спокойная и уверенная, никогда не сомневающаяся, у которой на все есть решение и ответ, — а наедине такая непонимающая, неопытная, но все еще обладающая спокойствием статуи. — Можешь выпить моей крови сегодня, — начала она, и голос ее всегда был ровный, глубокий. Астарион вздохнул, прикрывая глаза, слушая ее. — Думаю, это еще будет полезно для завтрашнего боя. — О, — он усмехнулся, — дорогая, так ты решила мной воспользоваться. Тав нахмурилась, покачав головой, взяла паузу. — У меня… — мимолетная тревога скользнула по ее лицу, оттеняя и делая черты ее острее. —… небольшое плохое предчувствие. Лишним не будет подстраховаться. Насмешливая ухмылка сошла с его лица, и вся его обманчивая бравада исчезла, уступив место навязчивым раздумьям. Единственное, что его волновало, это разгадка, истинная история секрета шрамов на спине, и… мимолетно мазнул взглядом по бледной фигуре, сидящей рядом с ним и застывшей камнем. Даже дыхание сделалось тише. Астарион потянул ее за руку на пол, нависая над ней. Медленно Тав опустилась на лежанку, и чернота ее волос разметалась по подушкам, выделяя ее бледное, почти неживое лицо. Он перехватил ее тонкие запястья, обхватив и прижав их к полу, заскользил вдоль ее ладоней и с трепетом переплел их пальцы. Астарион долго смотрел ей в глаза, и она смотрела на него, не отворачиваясь, не моргая — змеей следила за ним. Тяжелая, давящая тишина окружила их, словно останавливая время. Оголенно, нараспашку — ему казалось, что этим молчанием, осторожностью и медлительностью он выдает всего себя, и она — да, она тоже как будто обличает себя, распахивает руками ребра: смотри, смотри, это мое сердце, бери его. И Астарион бы даже хотел сжать его в руках… Тав грузно дышала, словно тяжесть всего мира придавила ей грудь, и глаза, эти изумрудные глаза блестели во мраке его палатки притягательно-драгоценно. Астарион воровато потянулся в сторону, к ее запястью, рукав на котором задрался до локтя. Не сводя своего ядовито-красного взгляда, он зацепил клыками тонкую кожу — и Тав смотрела одними глазами, не поворачивая голову, и томное, неподъемное чувство затемнило ее взор. Что-то безумное, нечеловечное заполнило его разум, оттого скованно, деревянно Астарион вонзал клыки в ее плоть, рвано втягивая носом воздух. Легкое, едва ощутимое безумие, помутнение сводило челюсть и мышцы, туманило зрение, и он закрывает глаза, чувствуя, как трепещут ресницы, веки, пока его душа охвачена парализующим, холодным чувством. Кровь, глоток за глотком, стекала по горлу, капая с подбородка, и Астарион жадно втягивал этот удивительный нектар, а руки его мелко, безвольно дрожали под напором незримых, ярких эмоций. Собирая языком оставшиеся капли крови, Астарион медленно отстраняется, громко сглатывая и шумно дыша, и он почти видит себя со стороны: лихорадочный, сумасшедший блеск в глазах, распахнутые веки, и губы, испачканные в красном. Он медленно проводит по ним языком, и Тав отпечатывает это движение в памяти. Астарион почти чувствует, как некая часть его поддается изменениям — до зуда в лопатках. Почти чувствует, что его сущность готовится к чему-то новому. Почти чувствует себя живым. Кровь ее — источник жизни, бьющий ключом. Она сама — греющее солнце, в лучах которого можно сгореть; свобода, ощутимая ударом молнии, и воздух становится искристым, сухим — зажечь свечу, и вот все горит. Она сама — весна в самом разгаре, проросшая листва после холодов. Она сама — конец лета, когда осень окрашивает природу в багрово-желтые краски, и все умирает перед приходом зимы, но ты всегда знаешь: все оживает. Все проходит. Это надежда на новое начало. Оттого Астарион не сразу понимает, почему вдруг пахнет смертью, когда Тав предстает перед ним, и на ее лице — мимолетное удивление, сменяющиеся осознанием чего-то неизбежного, и зрачок ее становится тонкой прорезью. Они убили ортона, а затем принялись за его приспешников, успешно побеждая одного за другим. Когда их осталось всего двое, Астарион уже не волновался, но влажный, громкий удар позади него заставил развернуться, и всепоглощающая тревога зародилась у него в груди, опутывая холодными нитями легкие. Он не сразу понимает, что происходит: ни тогда, когда Шэдоухарт сбоку что-то прокричала, метнув заклинание во врага, сжигая его, ни тогда, когда Тав заваливалась на землю, кашляя кровью — он только почти интуитивно поймал ее, чувствуя что-то липкое позади. Лишь когда Астарион замечает дыру от топора на ее спине, его накрывает тошнота: он видит, как ее кожа разошлась под ударом тупого лезвия, и кровь пятном размазалась по броне. Если бы Астарион мог дышать, он бы задохнулся. Шэдоухарт забирает Тав из его рук, кладет осторожно на пол, прикладывает ладони, и они сразу становятся красными, и шепчет исцеляющее заклинание, но оно почти не поддается, лишь немного кровь прекратила вытекать из рваной раны. Он усилием воли заставил себя сесть рядом, смутно понимая происходящее. Астарион чувствовал своим вампирским чутьем, что лопатка ее испещрена трещинами, как и несколько нижних ребер, ломаясь под ударом, и он мог представить, как лезвие топора влетает в ее тело, пролетая сквозь кости и вонзаясь в легкое… Астарион бросает на пол рюкзак, пока Шэдоухарт бессмысленно тратит свои силы, пытаясь исцелить Тав, залечить эти ужасные раны. Он ищет воскрешающий свиток, но в ворохе стрел и различных зелий не видит мерцающего золотом пергамента, и горло неприятно сжимается: такие ранения человек не переживет. Гейл позади них спешно предлагает телепортировать Тав в лагерь, и Шэдоухарт после секундной заминки соглашается. Ее руки измазаны кровью, магический запас иссяк — нечем больше помочь их лидеру. Тав — сама жизнь — теперь похожа на увядание, источающее могильный хлад. Астарион в ужасе, но уверенный, что все обойдется, ведь и Иссохший способен воскресить ее. Верно же? Когда они оказываются в лагере, Шэдоухарт нетерпеливо окрикивает Хальсина. Тот хмуро осматривает Тав, и жрица поторапливает его. Друид шепчет ей про способности Иссохшего, и Шэдоухарт взрывается. — Она сказала, что в случае ее смерти не получится ее воскресить! — и фраза повисает эта в воздухе набатом. Отчаяние зарождается в сердце Астариона, и он закрывает глаза рукой, тут же ее отдергивая, чувствуя запах кладбищенской земли, гнили и поминальных цветов. Кровь Тав на руках. Хальсин с Шэдоухарт относят Тав в палатку, и только тогда осознание пронзает его острой, ледяной вспышкой, и ноги его не выдерживают. Астарион приземляется на стул, тяжело, панически дыша. Тав подставила свою спину под удар — ради него. Как он и хотел. Как и планировал. Боже, как ему стыдно, а главное — совестливо. Астарион, игравший на ее чувствах, использующий все, чтобы сделать ее своей опорой и защитой, получил то, что хотел, и ему не нравится. Он не заслуживал то, что сделала она. Она не заслужила то, что сделал он. Рафаил приходит позже, комментирует в своей издевательской, дьявольской манере происходящее, и скрипит на кончиках пальцев праведная злость. И новая правда ударяет под дых, выбивая из равновесия — казалось бы, что еще может предоставить жизнь, чтобы подкосить его? Всего лишь часть ритуала, часть механизма, дополнение к чему-то, и злые слезы обжигают, но Астарион быстро смахивает их. Он помешает ему. Обязательно. Потому что видел в этом возможность стать полноценным, собранным — не частью чего-то. Видел способ узреть в этих проклятых зеркалах себя — и, может быть, что-то еще. Хальсин и Шэдоухарт провели весь вечер, ночь и утро, корпя над Тав, латая ее, борясь за ее жизнь, и Астарион не спал вместе с ними, боясь, что она умрет, пока ему будут мерещиться сны. Никогда не боялся за кого-то, и это новое, всеохватывающее чувство выбило его из колеи, сломало, заставило о многом подумать: о том, что нужно было рассказать ей все раньше, о том, что Шэдоухарт знает об ее особенности, а он — нет, и он вспоминал ее долгие, тоскливые взгляды; неужели не доверяла? неужели не любила? И думал, что обязательно ей все расскажет, когда она проснется. если проснется К обеду Хальсин и Шэдоухарт вышли из палатки, уставшие, нервные, но спокойные, и трепещущая тревога под сердцем унялась, облегчение накрыло его плечи. Они сказали, что все обошлось, жить будет, даже кости останутся целыми и неизменными. И весь лагерь вздохнул, отпуская страх за своего лидера, друга и… Астарион смотрел в зеркало — вновь, в очередной раз надеясь увидеть себя, но видел перед глазами Тав. Закрывал глаза — и под веками плясал ее высеченный образ. Задавался вопросом: кто она для него? Жертва? Что-то большее? Может, лучше… не знать? Астарион боялся этой неизвестности, как боялся поначалу обретенной свободы и солнца, боясь ступить в себя, познать это «новое» в своей душе. Ближайшие дни никто из лагеря не уходил, а Тав не приходила в себя: Хальсин уверял, что все в порядке, процесс выздоровления идет хорошо, но Астарион все равно чувствовал сводящую с ума беспокойную дрожь в деснах. Кто-то у него спросил, что случилось — еще когда только-только друид со жрицей скрылись в тени шатра, но Астарион смолчал, поджав обескровленные губы. Ему было стыдно произнести вслух, боязно рассказать, услышать от самого себя собственное признание: я ее обманул — она почти умерла. Спросили у Гейла, но Астарион не помнит, что тот ответил. И есть ли значение? Все остальные догадывались об их отношениях: следы укусов на ее коже видели все. Астарион спал, и снились ему беспокойные сны: Тав стояла над ним, укутанная в ночь, и протягивала бумажно-белую руку, говорила — говорила, что пора посмотреть своим страхам в глаза, и ребра ее раскрывались, взрывался кровавый шар, и звон сердца сотрясал мир. Астарион чувствовал, как горят руки, истончается кожа лица: пальцы тлеют дьявольскими буквами, пока не остаются одни только кости, и солнце съедает его по кусочкам, жадно лакая его слой за слоем. Выступил холодный пот, и первородный ужас охватил все его вампирское существо. Все прекратилось, когда рядом явилась Тав, укрывая его своим плащом — точно полотно ночи с вкраплением звезд, — стоя рядом с ним, держа руку на весу, и Астариону мерещилось в плаще огромное, пушистое крыло ворона. Почти касаясь носами, они стоят — как и в реальности, молча. Он просыпается — разбитый, как те зеркала, и буквально чувствует, как покрывается трещинами, сколами, дробится. Лагерь — не буквально — спит в томительном ожидании пробуждении своего лидера. В его отсутствие решения принимаются коллективно, и никаких походов не организуются: уже все привыкли идти вслед за ней, пока она протаптывает им путь. Уилл однажды произнес: если Тав все-таки умрет — Карлах возмущенно начинает говорить, но ее обрывают на полуслове, — то нам все равно придется идти в Лунные башни, а потом и во Врата Балдура. И мысль эта — до омерзения правдивая — острыми льдинками впивается Астариону под кожу. Но Тав просыпается через три дня, и отряд вместе с ней оживает — Астарион тоже. Внутреннее напряжение, клубком засевшее в груди, стало развязываться. Спешить начинать с ней разговор, однако, он не хотел: не готов. И она ведь только очнулась, куда ей до этого? Но ноги сами ведут его каждый раз к ее палатке, и Астарион бессильно стоит перед входом, пока ветер трепещет его волосы и рубашку. И каждый раз он уходит, не в силах переступить себя и поблагодарить Тав: за кровь, за безвозмездную помощь, за то, что она пожертвовала собой, просто за все. Через два дня после того, как Тав очнулись, Астарион вновь бесцельно подошел к палатке, пиная камни на земле, а затем прислушался, уловив своим тонким слухом разговор: говорили Тав и Шэдоухарт. — Почему ты это сделала? — спросила жрица, и раздался плеск воды, а затем звук выживаемой тряпки. Меняет повязки? Тав долго не отвечала, и Астарион мог представить ее задумчивое выражение лица. Воображение рисовало ей круги под глазами и красные глаза — следствие его очень глупых мыслей, которые его посетили после разговора с Рафаилом. — Сейчас, когда я думаю об этом, — сухой, тихий и шелестящий голос Тав раздался неожиданно, и Астарион думал, что она уже не ответит. — Я ведь могла просто… предупредить, крикнуть ему. Или проскользнуть под оружием, вывернуться, вонзить ему меч в горло, — Тав как-то нервно, эмоционально вздохнула. — Могла током прибить. А в итоге вылетела прям под удар. Я даже… сама удивилась. — Тав усмехнулась, и только по звуку Астарион не мог понять, грустная она или злая. — Повела себя как влюбленная дурочка. Эти слова Тав почти выплюнула, и они что-то сокровенное задели в Астарионе. — Знаешь, в таком случае ты и есть влюбленная дурочка, — ответила ей Шэдоухарт. Тав вновь замолчала, а потом тихо произнесла: «Да… она и есть». Надломленный смех донесся до него, а потом Тав зашипела от боли, и Шэдоухарт сказала ей не двигаться. Запахло кровью — в этот раз каким-то соединением жизни и смерти. — Это так не к месту… — продолжила Тав, и Шэдоухарт попыталась ей еще что-то сказать, но та не остановилась. — Я ведь знаю, что… наверное, мне не стоит этого говорить, но я знаю, что он не совсем искренен со мной. Точнее почти никогда. И мне самой от этого так противно. Чувствую себя грязной и использованной… Астарион понял, что это точно не предназначено для его ушей, и уже собрался уходить, но ноги не шелохнулись. И продолжать стоять здесь не хотелось. Сразу в голове всплыло ее понурое выражение лица, обращенное к нему, и мысли о том, что она может догадываться об истинных мотивах. Конечно, не доверяла. Своим представлением он прочертил между ними пропасть, через которую доверие не протянуть. — Зачем тогда ты потакаешь ему? — осторожно поинтересовалась Шэдоухарт. — Думаешь, я знаю? — с каким-то надрывом в голосе ответила Тав. — Порой думаю, что я весь мир могу одолеть. И бросить вызов божеству могу. И хладнокровно решить судьбу всего сущего. А вот решить то, что у меня на душе — это я не могу. — Ну, — Шэдоухарт ободряюще улыбается — по интонации понятно, — говорят, у каждого героя свои слабости. И это — твои слабости. Может быть, еще не самые худшие, какими могли бы оказаться. Последнее, что Астарион слышит, это тихое «может быть», а затем усилием воли уговаривает себя уйти. Астарион отмечает про себя, что говорила Тав больше обычного, даже с ним она не была столь открытой, как с Шэдоухарт. Губы скривились от обиды — и от чего-то, чего бы он мог назвать ревностью, но ни на то, ни на другое он права не имел. Он — обманщик, лжец, лицедей — может надеяться только на возможное прощение. Ночью ему снится алеющий горизонт и темная пустыня, а сзади обнимают его холодные руки, и кто-то прижимается к нему со спины, щекой упираясь в плечо. Если и есть какой-то смысл у этого сна, то Астарион не понимает его, а затем картинка сменяется, и мыслями-образами начинает ему снится прошлое: кровавое, жалкое, о котором он бы никогда не хотел вспоминать. Проснулся он, сдерживая крик в горле, заталкивая въевшийся в нутро ужас вглубь себя, и трещины все больше охватывают его тело. Или это паутинные нити? Но просыпается он с уверенностью, что сегодня хотя бы нужно поблагодарить Тав. Просыпается, поднимается на ноги — все спят еще. И Астарион вновь идет к ее палатке — и ощущение у него, что он сам себя ведет на казнь. Тяжелой поступью, не таясь, он отсчитывает шаги и думает, что именно ей сказать, как вообще себя вести с ней теперь. Астарион замирает перед входом, не зная, как обозначить свое присутствие. Мысль о том, что она, скорее всего, тоже спит, приходит в последнюю очередь, и Астарион чувствует себя идиотом, думая, что он собирался разбудить человека, который почти умер из-за него — только чтобы поговорить и унять этот зуд внутри, под спиной. Беспокойное желание расцарапать кожу, чтобы заменить неприятное чувство на боль, возникло в момент, когда неожиданно в тишине Тав нетерпеливо произнесла: — Заходи уже. Астарион вздрогнул, растеряв весь свой запал, а потом — просто, отринув все мысли — отодвинул ткань, скользнув внутрь. Тав лежала на простынях и мягких подушках, а рядом — бесконечные клубки бинтов, какие-то склянки и травы. Взгляд ее — потухший, посеревший, как дым от потушенной свечи. И кожа ее, доселе с легкими признаками жизни, — теперь еще более бледная, поблекшая, словно пылью покрытая. Болото ее глаз скользит по нему, затягивая в трясину. Что-то больно внутри него проваливается вниз, когда он видит ее такой: почти мертвой, неживой и холодной. Тав молчит, и Астарион неловко присаживается рядом с ней, и он вспоминает тот случай, когда они остались в его палатке перед боем с ортоном, только теперь они поменялись местами. — Надеюсь, — Тав заговорила, и Астарион встрепенулся побитым воробьем, — ты пришел не просить моей крови. Улыбка, змеиная, трогает ее губы, и ему видится раздвоенный язык. — Тав… — начинает он, и голос, даже для него самого это странно, надломленный. И та вздыхает, посерьезнев. — Я думала, это Шэдоухарт пришла. Или Хальсин. А потом долго никто не заходил, и я поняла, что это может быть только ты, — произнесла она. — Извини, не могу пока что встать. — Как ты? — начинает он, а затем, чтобы не передумать, осторожно, трепетно берет ее за руку. Тав провожает его движение глазами, вздыхая. Делать это ради плана было легко. Делать это из-за того, что просто захотелось — словно все силы мира потребовались, чтобы просто ее коснуться. Тав чему-то своему кивает. — Нормально. Ну… — она качает головой, вновь тяжело вздохнув и не в силах подобрать слова. — Я понял, — Астарион слабо улыбается, большим пальцем проведя по ее ладони. Они тонкие, холодные, и костяшки ее пальцев выпирают углами — обтянутые кожей кости. Потом они сидят — вновь молча, и Астарион вдруг ясно понимает, что никогда они близки по-настоящему и не были. Из лжи правды не построишь. — Тав, я… — Астарион начинает, теряясь. Он прокашливается, продолжая: — Спасибо за то, что ты сделала. за все что ты сделала за это время Это часть остается в его голове. — Я правда признателен, — честность свербит в зубах, и Астарион эфемерно крошится, и его лживая суть начинает ломаться. — Но, прошу… пожалуйста, не делай так больше. Тав хочет что-то сказать, приоткрыв рот, но сразу же закрывает — и хмурится. И они вновь молчат. Астарион нервничает, но ее ладонь в руке успокаивающе действует на него. — Астарион, возьми меня за другую руку. Этой мне пока нельзя двигать. Астарион отвлекается, непонимающе уставившись на Тав, а потом приходят в голову воспоминания: именно с этой стороны ее ранили. Он шепчет что-то невнятное, и Тав улыбается своей привычно-мягкой улыбкой, когда Астарион присаживается с другой стороны и берет за руку — в ответ она сжимает его пальцы, и на душе сразу становится тепло и светло. — Посмотри на меня, — просит Тав, и Астарион смотрит в малахит вместо глаз. Уголки ее губ дергаются. — Я постараюсь. Мне самой умирать не хочется. Астарион понимающе кивает — и тоже улыбается, поднимая ее руку и прижимаясь лбом к ладони. Они сидят вот так — на границе между ночью и утром, в предрассветном мраке, и слова неожиданно просто, легко льются из уст: на отвлеченные, неважные темы, но это первый от начала и до концы искренний разговор, и Астарион документирует его в своей памяти, чтобы никогда не забыть, чтобы не истлели углями эти сладкие моменты спокойного забвения. Боже, как же легко. Как прекрасно. Астарион уходит, когда солнце поднимается настолько высоко, что просвечивает сквозь темную ткань, а Тав все чаще стала прикрывать сонно глаза. — Иди, — сказала она, — скоро придет Шэдоухарт или Хальсин. Астарион кивает ей, убирая ее спутанные пряди за ухо, и она несколько смущенно отводит взгляд. Напоследок, когда он уже отодвигает тканевую завесу, она задает вопрос: «А ты волновался за меня?» Астарион оборачивается, колеблясь мгновение. «Да», — шепчет он. — «Очень». Тав ему вслед дарит одну из своих божественно-умиротворяющих улыбок, и на душе у него впервые за долгое время спокойно. Вскоре Тав пошла на поправку: через пару дней Хальсин разрешил ей двигать рукой — вверх-вниз-поворот, все хорошо, не болит. Еще через пару дней Тав наконец снова начала ходить. До этого момента Астарион захаживал каждый день к ней, а она просила рассказать его о чем-нибудь, и он делился своей жизнью — той, которой он жил до Касадора, и той, которую он лишь частично помнил. Рассказывал о прочитанных книгах, о Вратах Балдура, иногда даже о своем заточении. Тогда она так проникновенно смотрела на него, испытывая не то сочувствие, не то ненависть к его прошлому хозяину. Он просил ее рассказать о себе: она описывала чудные пейзажи, о которых он не слышал, делилась культурами иных стран и городов, иногда — о детстве. Он спрашивал ее о том, почему они не смогли бы ее воскресить, и Тав затихала. «Не могу рассказать», — говорила она. А вот колдуном Тав действительно была, но кто ей давал силу, с кем была сделка — не поделилась этим. Увела его искусно от этой темы в дебри обсуждения политики. Когда Тав наконец смогла ходить по лагерю — недолго, правда, травмы забирали слишком много сил — она организовала общее собрание. — Я думала… — начала Тав, когда все сели у костра. — Могут случиться экстренные ситуации, когда я буду не способна нести бремя лидерства, поэтому мне пришла в голову назначить запасного лидера. Ничье мнение в этот раз не учитываю, — она обвела лагерь взглядом. — Чтобы не возникало… — Лаэзель запнулась о незнакомое слово. — …экс-трен-ных ситуаций, нужно просто не таскать с собой этого, — гитьянка кивнула в сторону Астариона, и по лагерю прокатился смех. Он хотел было обыденно возразить, съязвить, но увидел еле заметную улыбку Тав — явно сдерживалась. — Я не просил этого, — только это произнес он, насупившись. Прикрыл глаза — все равно совестливо: Лаэзель разбередила его сомнения и страхи. — Мне нужно объяснить ход своих действий? — спросила Тав, но все остальные покачали головой: ее решению доверяли. — Отлично, назначаю в свое отсутствие главными Лаэзель и Шэдоухарт, собрание завершено. Обе девушки вопросительно уставились на нее, но Тав своим видом ясно показала, что решение не подлежит повторному обсуждению, и им придется смириться с этим. Впрочем, удивленными выглядели все. — Почему ты назначила именно их? — спросил Астарион, когда Лаэзель и Шэдоухарт учились новым обязанностям, очень громко к тому же. — Хочешь посмотреть, как они перегрузит друг другу глотки? Тогда правильный выбор ты сделала. — А кого ты еще предлагаешь вместо них? — Тав забрала у него кубок с каким-то вином, отпила сама. — Может быть, себя? — Астарион усмехнулся, попытавшись забрать свое вино обратно, но Тав отвернулась, напоследок бросив на него очень скептичный взгляд. — Ты что-то имеешь против меня? — Будь лидером ты, мы бы даже не дошли досюда, — Тав допивает и возвращает кубок ему в руки. — Они похожи, — она кивает в сторону Лаэзель и Шэдоухарт, замечая теперь скептичный взгляд уже Астариона. — Похожи в своей непохожести. — У них ведь разные пути разрешения проблемы. — В этом и дело: они никогда не сойдутся во мнении, и у них оно всегда будет противоположном. Но они уважают меня, — отмечает Тав. — И не хотят меня подвести. Поэтому возьмут только лучшее от своего мнения и объединят в одно решение. Астарион покачал одобрительно головой: звучало… даже разумно. С тех пор Лаэзель и Шэдоухарт организовывали походы, выходили на вылазки, в основном по подземелью Шар, но иногда выходили на поверхность, искали больше информации о Лунных башнях. Тав в это время лечилась под наставлением Хальсина, благодаря которому она не только осталась жива, но и полностью дееспособной. «Иногда только щелкает что-то под лопаткой», — как-то поделилась Тав. Все шло своим чередом, только Астарион колебался и думал о том, что все еще не признался в своем обмане. Порой он считал, что лучшим решением будет не говорить об этом вообще ничего, но незаметные для него изменения, произошедшие с ним, заставляли сомневаться в правильности такого решения. Надо же, как происходит: он с кем-то хочет быть искренним, настоящим, хочет быть. Астарион даже не мог представить, что та ползающая на коленях тварь, коей он был раньше, способная только питаться всякой падалью и подачками хозяина, сможет стать личностью, смело принимающей все блага жизни под солнцем. На одном из коротких привалов он подцепил пальцами бабочку — умирающую в ядовитых тенях Оскверненных земель, чудом здесь родившуюся и кое-как прожившую. Ее поблекшие крылья слабо трепетали, истончаясь на ветру. Она сидела, обхватив лапками его палец, и дрожала в предсмертной агонии, а он с неким философским подходом наблюдал за этим: он тоже, как бабочка, проходит несколько стадий, чтобы стать «красивым и прекрасным» — сильным, авторитетным, смотрящим на мир свысока, не знающим страха. Бабочка опустила свои крылья, став безжизненным тельцем. Но таким он никогда больше не станет. А между тем до отправления в Лунные башни оставалось все меньше: казалось, все дела здесь сделаны, и теперь наконец пришла пора для самого главного. И Астариону мерещилось время, невесомо утекающее сквозь пальцы. Он смахивает бабочку в кусты и рывком поднимается, пока между лопаток свербит. Нет, он все еще куколка, готовая к трансформации, а не бабочка, потому что Астарион все еще боится. Шорох среди деревьев звучит позади, и он вздрагивает, шумно выдыхая. Свист пропитанных ядом птиц звучит в вышине — и это похоже на крики агонии, очень хорошо знакомые ему. А Лунные башни — рукой подать до них. *** В убежище Абсолют Тав входит как королева, владычица этого места, с гордо поднятой головой, опасно сверкая змеиными глазами, и толпа вновь расступается перед ней, завороженно смотря ей вслед, и Астарион идет за ней: ее темный плащ покачивается при ходьбе, тихо гремят ремни на броне. Во всей ее сути звенит могущество, аристократичная стать, что-то возвышенное, поэтому в тронном зале ее замечают сразу. И Тав молча, пристально смотрела на Кетерика, пока он вынимал из своей шеи топор: они не дрогнула, не удивилась, пока остальные с ужасом отшатывались или с трепетом смотря. Ее же лицо не выражало ничего. Даже когда Кетерик лично обращается к ней. Даже когда она предлагает убить провинившихся гоблинов. Пустота в ее глазницах — сплошной холод, и Астарион не понимает, было ли там когда-либо место для тепла. А потом они гуляют в Лунных башнях, исследуют, слушают — ищут все, что может пригодится в обозримом будущем. А потом мерзкая дроу почти приказывает ему вкусить ее, утолить ее потаенные грязные фантазии, и Астарион гордо отказывает ей, а потом она обращается к Тав. И Астариона прошибает холод вдоль позвонков: он ведь уже освободился, стал другим — больше не раб, не крыса!.. Клеймо вампирского отродья высечено у него на спине, дьявольским огнем горит, не смыть его, не срезать и не свести. Только Тав раздраженно цедит сквозь зубы: он отказался уже, мерзавка. Тяжелое зло клубится в ее взгляде, опасно горит нечто, которому никогда не стоит показываться на свету, и дроу что-то лепечет, отступая. Астарион с благодарностью, удивленно кивает, когда Тав оборачивается посмотреть на него, проверить, не задело ли его такое гадкое обращение? Нет, все в порядке, качает головой он, идем дальше. А вечером Астарион караулит в лагере Тав, которая последняя пошла умываться. Некуда больше тянуть, и повод что надо — начать разговор про дроу, и дальше… Им нужно поговорить, и Астарион считает секунды, минуты, пока Тав не приходит к ночлегу: мокрые волосы волнами ниспадают на плечи, бледная кожа с серебром чешуи блестит от невысохшей воды, рубашка прилипает со спины к телу, и выглядит это все так уютно по-домашнему, словно не им мир спасать, словно не сегодня-завтра им грозит участь превращения в монстра. Он окликает ее — тихо, дабы не потревожить остальных, и Тав подходит к нему, молчаливо спрашивая, в чем дело. А Астарион мнется, выдерживая короткую паузу, и за то время, что царит между ними безмолвие, успевает обдумать все те сокровенные слова, которые он собирается сказать, поделиться своим самым кровным и неотделимым. Тав вопросительно глядит на него, и нет ни намека в ней былой строгости и опасности — это дарит спокойствие, уравновешивает, и Астарион начинает говорить — говорить о прошлом, о том, кем он был: подобие жизни, давно умершее создание, прозябающее существование под указкой кровавого деспота, телом без воли, которым пользовались; кем он стал, но здесь Астарион запинается, путается, и зеркала все еще молчат, в них горит лишь солнце, почти выжигающее глаза. Зеркала молчат, и Астариону приходится лишь догадываться, что он мог бы увидеть. Он говорит и говорит — льются благодарящие слова: спасибо, что помогла, не прогнала, не пользовалась мной, и душа очищается, наполняется солнцем. Астарион говорит — и о том, как боялся ее поначалу, как проникался постепенно, видел в ней иные черты, и что своей мнимой симпатией руководствовался, когда планировал манипулировать ею, использовать, чтоб мысли в ее голове не было о предательстве, чтоб комфортно жить под крылом и покровительством сильного лидера. И не предусмотрел, что может сам начать испытывать чувства, отличные от алчности, желания выжить и всего остального, что оставила после себя проклятая жизнь вампирского отродья. Астарион все говорит, а Тав молчит и слушает, не прерывает, только хмурится, и теплая тоска покоится в изгибах ее лица. Ты уникум, ты — это очень многое, и Тав сама теряется, взгляд ее влажно мерцает и дрожит. И трещины тянутся все дальше, и Астарион вырывает из себя лживую личину, ломая ребра, доставая сердце: вот, дорогая, бери, не сломай. И Тав бережно берет в свои ладони его лицо, наклоняясь ближе, почти касаясь носами, и проводит большими пальцами по впалым щекам — щекотно. И она тоже говорит: не смотри в зеркала, загляни в себя, неужели ты видишь пустоту там? может, сердце и не бьется, но оно же есть у тебя. И Астарион наклоняет голову, слушая ее вкрадчивый шепот, прижимаясь щекой к ее ладони, сжав пальцы ее рук своими, — закрывает глаза и смотрит вглубь себя, пока она шепчет и шепчет: все в порядке, ты — это не только прошлое, и ты — это не только настоящее; ты провел двести лет во тьме, и так быстро это не забывается. Астарион смотрит внутрь себя и видит там зародыш, прорези на лопатках, очертание крыльев, готовые расправиться — но еще не время, нужно подождать, весна только расцветает в его душе после затяжной зимы. Астарион выдыхает — сипло, рвано, вздрагивает, когда Тав обнимает крепко, ладони положив на спину, и грудью он может чувствовать биение сердца. Нежно-трепетное колеблется, трепещет, как листва на ветру, загорается алым закатом, и Астарион кладет дрожащие руки ей на талию, прижимаясь щекой к виску. В тишине, в оранжевом свете, при отблеске танцующих языков огня — Астарион переставал бояться. Конечно, шрамы никогда не затянутся, и Уроборос ворочается у него на спине, прожигая плоть. Конечно, пелена перед глазами станет только чище, но никогда не пропадет. Куколка готовится вылезти из убежища, и кровавая пленка стягивается, рвется, оголяя обновленную плоть. Объятия размыкаются, и они смотрят друг другу в глаза, раскрывают душу, и Астарион протягивает руку: давай, возьми, доверься мне по-настоящему, и прохладная девичья ладонь ложится в его. Так правильно, так естественно. Астарион не знает, что она видит в его винно-красных глазах, но в ее змеином прищуре он разглядел свой путь, новое начало, новый день и будущее. И зеркала отвечают ему. Страх отступает.