Увидь панику в моих глазах

Его мышцу обвивает элегантным, красивым почерком вот это: «Он милый. И злой. Хаха, кажется, будто он готов сразиться со всем миром. Хотя тоже самое». На внутренней стороне бедра написано жирным, уверенным почерком: «О, боже. Взгляните на этого парня. Вероятно, он испытывает обиду и неприязнь ко всем, кто на него не так смотрит. Он точно будет занозой в заднице». Для соулметок они довольно дерьмовые. Но это закономерность для жизни Шого, так что он убирает мысль в глубину разума и не думает о ней. Все судят его, бросив один взгляд, и если он ошибочно мог надеяться, что его соулмейты будут другими, что ж, это просто другое разочарование в длинной череде многих, и он говорит себе, что это не важно. И что ж, ладно, две соулметки — и следовательно, два соулмейта — могут быть очень редки, и он мог поначалу волноваться от идеи, что он мог быть особенным… Но затем ему исполнилось десять, и слова наконец стали ясными, и он понял, что особенный было просто ещё одним словом для другого. А другой значит странный. Странный никогда не переходит в хороший. Он начал активно прикрывать метки длинными футболками и шортами, а все вокруг него научились довольно быстро и болезненно не спрашивать о них. В обществе спрашивать о них грубо, но дети - бестактные уроды, и всегда будут такими. Взрослые намного лучше обходят проблему и учат своих детей делать то же самое, а это значит, что хоть раз, черт возьми, они действительно полезны. (Не в обиду его маме, которая потрясающая и бросает вызов всем стереотипам и общим правилам. Все обиды — на другого долбоёба, который разделяет его ДНК.) В основном он умудряется забыть об этом, сосредотачивая всю свою энергию на том, чтобы быть жестоким засранцем большую часть школьных лет. Начиная, когда Кисё чёртов Рёта без особых усилий поднимается по рангам и угрожает его месту в команде и становясь хуже, когда Сейджуро не так тонко предлагает ему уйти. Всё достигает апогея в старшей школе, и ну… ничего из этого не красиво. Некоторое время он сердится и дуется, и злится, а потом… Его мама падает в обморок, чертовски пугая Шого, и он исправляется, берёт себя в руки. Он бросает баскетбол, меняет слишком много работ, пока одна наконец не приживается, и когда он выпускается, он переезжает в дерьмовую квартиру в дерьмовом районе и работает на ещё двух работах вместе с первой. Это чередуется с поездками домой и многими удивляющими визитами от брата, чтобы убедиться, что Шого не смог убить себя. Он отправляет маме дополнительные деньги после аренды и выплаты кредита, и жизнь хороша. Для двадцатидвухлетнего бывшего правонарушителя он… постоянен. Не счастлив, но не в отчаянии. Просто. Постоянен. Затем однажды он просыпается, и ему снова двенадцать, и он необъяснимым образом в прошлом. Всё довольно эффектно идёт под откос, и неудивительно, что ему требуется время, чтобы заметить что ещё не так с его телом. Видите ли, он долгое, долгое время не обращал внимания на свои метки. Слова всё равно были выжжены в голове, так что не то чтобы был смысл. И не то чтобы у него были причины подозревать, что они изменятся. Но они изменились. Он узнаёт случайно. Сейчас он счастливее. Счастлив тому, кто он, и в каких отношениях с семьёй и друзьями. Большинство его страхов и неуверенности в себе были так или иначе преодолены благодаря слишком любопытным и сострадательным друзьям, поэтому, когда его взгляд цепляется за тёмные чернила, проступающие из-под шорт, привычная горечь и обида уже не кажутся такими грубыми и всепоглощающими. Она сменяется чистыми, позитивными чувствами, которыми он был наполнен уже несколько недель. Горечь всё ещё там, но его любопытство на мгновение пересиливает её. Достаточно, чтобы проверить, чтобы увидеть: те ли широкие мазки, которые он помнит. Чтобы понять, будет ли на этот раз менее лестное впечатление таким обжигающим. (… Он может немного быть мазохистом.) Он не ожидает, что слова будут совершенно другими. «Этот мелкий паршивец. Не могу поверить, что он прогулял, чтобы... Постойте, он плачет? Кто, чёрт побери, заставил его плакать? Я любезно верну должок». Что? Это не то, что должно быть! Какого чёрта? Это… Но нет, слова похожи на... Разве он не плакал, когда впервые увидел... Он трясёт головой. Невозможно. Невозможно. Но не важно, как много он вытягивает голову или приседает ближе, или прячет надпись и смотрит снова, слова не меняются. Его сердце практически единственный звук, который он может слышать, так громко оно стучит. Он точно сходит с ума. Постойте. Что насчёт другой метки? Почти боясь, он закатывает рукав рубашки и поворачивает голову, чтобы прочесть аккуратные, изящные строки, и его грудь кажется слишком тяжёлой и слишком переполненной от того, что он там находит. «Он такой счастливый. Боже, я хочу такого же. А, он повернулся! Его улыбка такая чистая и драгоценная, вау. Даже его взгляд милый! Хаха, как интересно». Это… это без сомнений Рёта. А другой… должен быть Ниджимурой. Верно? Он резко выдыхает. Хорошо, значит, он определенно будет подавлять это осознание до тех пор, пока силы, не зависящие от него, не выдадут его. Он ещё недостаточно стабилен, чтобы как-то справиться с этим. Также, возраст. Просто- нет. Но что до изменения… Ну, это оно, не так ли? Всё из-за путешествия во времени. Слова изменились, чтобы подходить новой ситуации, потому что технически эти два события были первыми разами, когда Рёта и Ниджимура увидели эту версию его. … Если только здесь не происходит альтернативная реальность или измерение. В таком случае, Шого действительно не хочет знать. Он вздыхает, проводя рукой по волосам. — Ух ты. В свете этой новой информации, есть только один вопрос: Почему с ним всегда происходит безумная, невозможная хрень?