на берегу

Лето Македонский очень любил. Лето в санатории пахло хлоркой, просторной столовой, немного акацией и плесенью из душевых. Последний запах был не самым приятным, как и бензин автобусов, и дым от горящего мяса шашлыков, приносимый ветром неизвестно откуда, но всё это было лишь частицей особенного для каждого обитателя Дома сезона. Дел в это время было невпроворот. Перед отъездом — помочь всем со сбором вещей, в самом санатории — помочь всем в не самой стандартной обстановке, запомнить новый порядок вещей вокруг, раздобыть все нужные для уборки вещи. Впрочем, и это было всего лишь частью летней суматохи и рутины, без которых смысла в происходящем особо и не было бы. Летом его нос усеивало такое количество веснушек, что, казалось, еще немного и он превратится в один-единственный яркий блинчик. В Доме на это никто внимания не обращал, но ловя свой напряжённый взгляд в зеркале, Македонский то и дело замечал горсть коричневатых пятнышек, будто в насмешку расположившихся на его лице. А ещё обгоревший нос и выцветшие волосы — рыжие пряди среди каштановых. С каждым годом желание смыть всё это с себя становилось всё тише, но до конца никогда не унималось. Санаторий казался чем-то вроде свободы. Ни Дом, ни Наружность, ни, уж тем более, Изнанка — свобода в чистом виде. Место, не ограниченное стенами, но негласными рамками, которые он почувствовал сразу, когда прибыл сюда впервые. И сразу понял, где что тут расположено — не нужно было никаких объяснений, учитывая, что Табаки тогда ещё не выбарахтался из автобуса для колясников, а Сфинкс остался в Доме. Таким уж местом был санаторий. Своим. Принятым. Македонский очень любил лето, а оно любило его в ответ, жаля не слишком сильно своими лучами, чтобы ему не приходилось снимать свитер, посылая коварные веснушки и арбузы по воскресеньям. Арбузы он тоже любил.

***

Наводить чистоту в их комнате тут было чуть сложнее, чем в Доме. Порошка вечно не хватало, швабра не пролезала под кровати, Лорд брыкался и отказывался ехать в общую душевую на другом конце территории. Выбора у него, правда, не было, а Македонский, само собой, был не тем, кто был готов бороться с истериками эльфа, так что в конечном счёте всё получалось как-то само-собой. А иногда ему помогали. Каждый в стае становился немного собой, как только попадал сюда. Например, Волк каждый день в санатории проживал, как последний. По рассказам Сфинкса, в детстве он часто пропускал подобные события из-за болезни, так что любую возможность считал достойной того, чтобы выжать из неё максимум. Нет, не подумайте, с процедур он всё так же сбегал (кроме выдачи кислородных коктейлей, которые Македонский ненавидел), но любое приключение в его исполнении превращалось в искусно поставленную пьесу, да таких масштабов, что отмывать после них в лучшем случае приходилось всю стаю, а в худшем — комнату, а то и коридор. Сам Македонский «играть» в такое совсем не умел, но, кажется, всех устраивало его молчаливое присутствие, как и всегда. Летом от Волка пахло морской солью, яблоками и ещё чем-то терпким, взятым непонятно откуда. Со временем Македонский догадался, что именно так пахнет авантюризм. И аромат этот чувствовался издалека. — Всё палубы драишь, салага, — благоухая на всю комнату, Волк влетел внутрь, достаточно тривиально для себя самого сверкая глазами из-под солнечных очков. Это он сказал так, чтобы не молчать, а вовсе не потому, что действительно интересовался ежедневной деятельностью Македонского. — Свистать всех наверх, лево руля! — следующим за ним закатился Табаки, чуть не врезаясь в одну из скрипучих кроватей. — Земля, земля! Пиратский лексикон появлялся в словаре Четвёртой каждое лето и бесследно пропадал в момент, когда стайка автобусов останавливалась у Дома. Единственными почётными обладателями круглогодичной подписки на этот навык были Волк с Табаки — они же разбрасывались ругательствами прожжённых моряков яростнее всех, особенно в санатории. Отжав половую тряпку, Македонский привычно помыл руки, краем глаза следя за наполняющими комнату состайниками, только что в полном составе прибывшими с (абсолютно контролируемого) похода к морю. Собрал все вещи, повесил мокрые полотенца и достал сухие. Ни с кем не нужно было разговаривать, чтобы соблюсти установленный порядок. Уже спустя шесть минут, привычно катя перед собой коляску Лорда, он вдруг обернулся на комнату, непонимающе глядя на Волка, кажется, совсем не собирающегося смыть с себя солёный ветер, как они все делали это обычно. — Я вечером, — пояснил он, и ухмыльнулся. И оскал этот Македонскому не то, чтобы не понравился, но безусловно что-то разбудил. Хорошее или плохое — он ещё не знал, но, пусть и немного, а хотел. Если так подумать, Волк действительно часто выскальзывал из комнаты по ночам.

***

Где-то стрекотали кузнечики — верные спутники тёплых, чёрных как смола ночей. Под ногами хрустели «ёжики» каштанов, растущих на территории санатория. Македонскому даже почудился шум моря, доносящийся издалека — кто знает, может, его действительно можно было расслышать. Ночь в санатории — совсем не то же самое, что ночь в Доме. В темноте коридоров невозможно было почувствовать себя одиноким, даже если чисто логически вокруг никого нет. Стены окутывают тебя, словно роем, объединяя со всеми, кто ещё находится вне своих комнат, со всеми, кто бродит по старому паркету, ища что-то своё. Ночь в санатории была не такой. Даже чувствуя себя под миллиардом глаз, как и обычно, тут Македонский ясно ощущал, что был один-одинёшенек. Иногда хотелось спрятаться хотя бы под сенью дерева, иногда — нет. Конкретно сейчас он завис между этими двумя состояниями. Такие вещи он называл «чудом без чуда». «Чудо без чуда» — это что-то непонятное, не имеющее в себе никакой логики, откликающееся в его сердце и незримо заметное не только ему, но и всем, кто был вокруг. Последний аспект очень важный, ведь если ты видишь или чувствуешь что-то в одиночку, то реальность этого чего-то несложно поставить под сомнение. Но он точно знал — эту разницу ощущают все, и делают они это точно таким же образом. Нос зачесался. Осторожно коснувшись его, Македонский почувствовал твердый панцирь — какой-то жучок. Он аккуратно рассмотрел его, взяв двумя пальцами и положив на ладонь. В темноте, разрезаемой лишь редкими низкими фонарями вдоль дорожки, было плохо видно, но, кажется, ночной гостьей оказалась божья коровка. В детстве Македонский их не понимал: раз они принадлежат Богу, то почему такие яркие? Со временем все встало на свои места. Может, и тебя назвали так поневоле, — подумал он, аккуратно выгружая новую приятельницу на траву у дорожки. Волка, ушедшего из комнаты часа три назад, нигде не было, даже в запертой на ключ душевой. Наверное, не стоило и пытаться искать его.

***

Он стоял на берегу моря. Галька колола босые ступни, и лишь почувствовав это, Македонский понял, что он гол, как Сфинксово колено. Небо было всего лишь на пару тонов светлее чёрного, как нефть, моря, густого и манящего к себе. Словно весь мир поглотила бесконечная темнота, болезненная и голодная, кричащая от страха точно так же, как и все её жертвы. Холодно не было. Тепло — тоже. Из-за этого постоянно возникало ощущение полной бестелесности, одновременно совершенной и пугающей не меньше масляной глади воды. Македонский смахнул с глаз тёмную, как и всё вокруг, чёлку. Внезапно ему показалось, что откуда-то играет музыка, но что за песня или исполнитель — он не мог понять. Когда он впервые попал в Дом, в попытках стать таким же, как и все, чтобы слиться с разномастностью Четвёртой, он слушал очень много музыки по совету Сфинкса. Иной раз новоиспечённый наставник даже проводил ему «экзамены», по лицевой стороне обложки альбома или одной из песен с пластинки заставляя называть исполнителя, рассказывать о содержании диска и репертуаре кого-либо. Похожие вещи он проделывал с книгами. Всё это Македонскому нужно было для того, чтобы наверстать вещи, который каждый приличный житель комнаты либо уже знал из «прошлой жизни», либо выучился непосредственно в Доме, постигая сакральные знания с самого раннего детства. Таких в Четвёртой было большинство, да и, по словам Сфинкса, в других стаях тоже. Впервые в жизни у Македонского появилась мотивация действительно учиться к чему-то, и он просто шёл вперёд, со временем действительно зазубрив всё, что другие запоминали годами. Именно поэтому ему казалось удивительным происходящее — почему он не может не просто узнать музыку, но и понять её, распознать хоть какие-то слова? В голове начинало гудеть, и постепенно этот звук смешивался с неизвестной песней, которая, как оказалось, шла из самой глубины моря. Он хотел знать, что это. Он должен был. Вода, на первый взгляд густая, словно сироп, оказалась совершенно обычной, разве что покалывала ступни. Она тоже не была ни тёплой, ни холодной, будто всё вокруг, в том числе и самого Македонского, соткали из одной материи. Он сделал несколько шагов вперёд, почти сразу с отмели проваливаясь почти по грудь. Чернота ласкала его кожу и покусывала, завлекая дальше. Когда он оторвался ото дна, пытаясь поплыть, было уже слишком поздно. Тьма не хотела удерживать его над поверхностью. Он так и не понял песню. Рот автоматически открылся и сделал глоток. Вкуса Македонский уже не почувствовал. «Это что, Ад?» Всё закончилось.

***

Потрескивал костёр, шумели волны, всплесками смеялись голоса стаи — всё это казалось каким-то неестественным и приглушенным: слишком уж сильно Македонский зарылся в собственные мысли о ночном сне, в реальности продлившемся от силы час. На гальке сидеть было совсем неудобно, ещё и от воды дуло, но тёплым летним вечером сидеть в свитере и смотреть, как вода облизывает его босые, все в точках от укусов комаров стопы, было вполне неплохо. — Картошки? — по плечу пробежали невесомые, но словно готовые схватить в любой момент пальцы. От них по спине прошла то ли жутко приятная, то ли полная отвращения дрожь, сковывающая лёгкие и опускающаяся куда-то в живот. — Нет, спасибо. — Ну еще бы. Волк плюхнулся рядом, подставляя по-летнему веснушчатый нос заходящему за морскую гладь солнцу. Около его губ были раскиданы угольные точечки золы — видимо, он только что уплёл как минимум две молодых картофелины, не утруждая себя даже чисткой полностью сгоревшей тонкой кожицы. Зажмурив глаза, Македонский немного рассеялся, отчасти — чтобы уследить за Толстым (не уполз ли куда?), отчасти — из интереса к ощущениям сидящего рядом состайника. Он обжёг язык, — почувствовал он. — И коленку ободрал. И ещё что-то… — Я же всё чувствую, — из «рассеянного» состояния его вывел точный толчок в плечо. — Нашёл время! Македонский дёрнул плечами и приподнял уголки рта, как бы извиняясь. — Картошки поешь. — Не хочу. — Как знаешь. Его кисти, спрятанной в растянутом рукаве свитера, коснулись чужие пальцы, даже сквозь ткань пышущие жаром. У Волка не поднялась температура — это было и так понятно — но всё его тело словно горело, вбирая в себя и выплёскивая рыжие лучи огненного шара, к этому моменту наполовину скрывшегося за водной толщей. — Когда мы были мальками, — внезапно прервал молчание Волк. — Когда мы были мальками, нам нравилось торжественно отсчитывать каждую секунду с момента, когда солнце коснётся края моря, до момента, когда оно совсем зайдёт. Хором. Македонский кивнул. Ему редко рассказывали о днях в Доме, в которые его тут не было, тем более, таких давних (россказни Шакала не считались). А ведь даже когда солнце заходит, небо ещё некоторое время светится, — подумал он. — Да, небо светится, — вслух ответил Волк. Рука его уже заползла под рукав и сжимала обкусанные пальцы, из-за чего Македонский чувствовал себя так, будто его раздели. Странное ощущение, до мурашек на сердце. — А вы знали, — послышался смех Сфинкса издалека — Что божьи коровки терпеть не могут рок-музыку? — Не быть тебе божьей коровкой, — лаконично отвечал Слепой. Картошки по-прежнему не хотелось.

***

Он снова тонул. Если в прошлый раз всё закончилось быстро, можно сказать, и не успев начаться, то сейчас он сумел распробовать нестерпимую соль морской воды почище любого блюда из столовой Дома, где меню, скорее всего, не менялось уже лет двадцать. Не имеющая температуры снаружи, заливаясь внутрь, эта смолистая жидкость жгла так, словно была чем-то вроде раскалённого золота. Она светилась, и лучи эти пробивались сквозь его тело, показывая очертания рёбер и позвоночника, но не способные победить бесконечную тьму окружающего его тело моря. Кричать о помощи, конечно, было бесполезно. Во всём этом тёмном мире нет ни единого человека, и даже сам Македонский, если подумать, скорее всего являлся такой же частью черноты, как и всё тут. Пустым комком страха. Его пробирал то холод, то жар. Все чувства вдруг заработали, да так сильно, что начали сбоить, забыв о правилах и конкретике. Кожа сжималась и выталкивала его самого изнутри от нестерпимой боли, рождённой сразу несколькими ощущениями, пронзающими тело, а заодно и бело-жёлтыми лучами, вырывающимися из лёгких и гаснущими в черноте окружающей воды. Каким-то образом он всё ещё держал голову надо поверхностью, то и дело глотая жидкость, которая заполнила его, казалось, полностью. Музыку всё ещё нельзя было различить, да и невозможно нормально сосредоточиться, пока тонешь. Капля, другая. Внезапно Македонский понял, что это — не брызги, которые он поднимал своим бессмысленным, бестелесным барахтаньем, спутником естественного инстинкта выживания, приобретённого уже в Доме. Дождь, кроваво-красный, крупный и холодный, сочился из нависающей над его головой темноты. Острыми лезвиями он рассекал воду вокруг, окрашивая чёрный в алый, окружая со всех сторон. — Нашёл время… — послышалось откуда-то издалека, перебивая музыку, всё ещё непонятную, зовущую за собой ниже, в глубину. — Нашёл время. Красного вокруг уже становилось чуть ли не больше, чем чёрного, всё море превратилось в тот же дождь, и внезапно Македонский понял, что дышит полной грудью, продолжая светиться. Теперь лишь чернильные пятнышки на красном фоне воды напоминали о темноте. И, противясь любому здравому смыслу, он набрал побольше воздуха и нырнул вглубь. Навстречу неизвестной музыке.

***

Снова ночь. Сегодня искать Волка было не нужно — он шёл сзади. Подойдя к общей душевой, Македонский внезапно понял, что скорее всего она заперта. Всё-таки отдельное здание, кто будет оставлять его на всю ночь открытым? Почему он вообще пошёл сюда — они же не договаривались, куда хотят отправиться? Честно говоря, они вообще ни слова не промолвили за всю дорогу. Сзади послышался звон. Даже знать не хотелось, каким образом Волк спёр ключи. Такие вещи были слишком в его стиле, чтобы заботиться об этом. — Ну, милости прошу, — сделал пригласительный жест состайник, разобравшись с замком. Всё так же тихо они помылись, топчась по склизкому и прохладному полу, подставляя лохматые головы под струи жёсткой воды и содрогаясь от её температуры. Здание было явно старым, в стыках между плитками ютилась плесень, трубы скрипели, горячая вода упорно отсутствовала. После этого места Лорд называл их душевую в Доме роскошью, пусть и там было почти так же уныло. Может, ему просто не нравилось, что раз в неделю всех колясников возили мыться санаторные нянечки, хотя Македонский и без того помогал ему с этим минимум раз в сутки. В любом случае, это было не так важно в ту удивительно тёплую летнюю ночь, ведь сам Лорд в этот момент наверняка мирно спал где-то под боком у Шакала (в здешней комнате они сдвигали кровати, стараясь по максимуму имитировать Четвёртую). Синхронно с Волком вытираясь идентичными розовыми полотенцами, застиранными чуть ли не до дыр, Македонский внезапно понял, почему все последние минут пятнадцать у него возникало странное ощущение полной нереальности происходящего. Простая деталь, рушившая его привычную картину жизни, в последнее время наконец нашлась. За Волком никогда не нужно было ухаживать. Даже приходя сюда, чтобы помыться, Македонский всегда брал кого-то с собой — чаще всего Толстого — чтобы совместить приятное с полезным. На то она и общая душевая, чтобы мыться вместе, а с учётом того, что предполагалась она для всех стай, нередко внутри находились те, кому также нужна была помощь. Сегодняшняя ночь же отличалась тем, что несмотря на состайника рядом, такого же голого, мокрого и немного дрожащего от холодных капель из проржавевшей лейки, Македонскому не приходилось присматривать за ним или мыть его самостоятельно, помогая с нерабочими конечностями и сложным устройством вентилей на кране. Конечно, следить за Волком можно было, и, возможно, получилось бы даже выследить какие-то нарушения общепринятых правил, но остановить его — дело другое. — Что, не привык? — усмехнулся тот, кажется, заметив на себе пристальный взгляд. — Возиться со мной надумал? Македонский затряс головой. Подумать только, за эту ночь между ними оказался всего лишь несчастный десяток слов. Чёрное море. Неизвестная песня. Снова рассеявшись, он пропустил момент, когда пышущее жаром тело оказалось совсем близко. Ни на секунду не хотел сопротивляться, но даже так это застало его врасплох. Волк целовал быстро, с мягкой силой касаясь его губ и почти не ожидая ответных действий — точно так же, как они разговаривали. Во рту от его прикосновений всё пылало, и Македонскому даже чудился вкус углей, которого, конечно, быть просто не могло. Всё происходило слишком быстро, но по какой-то причине он успевал. В голове поднялся белый шум, может, от шока, а может, от обжигающих прикосновений пальцев, исследующих его тело со скоростью света. Тёмная от воды чёлка уже не так мешала — он слишком много чувствовал, чтобы держать глаза открытыми. Вот это он и чувствовал тогда, на берегу. Телом Волка. Подняв голову, он дал укусить себя за влажную кожу на шее, в спешке пытаясь понять, как лучше реагировать на происходящее. Правда, в этой жаре даже его стон едва ли будет услышан.

***

В Четвёртой никто не спал уже минимум полчаса. Просто так, без особых причин. Зевнув, Сфинкс поставил иглу на пластинку, выдыхая дым в раскрытое окно и подпевая первым строкам песни The Beatles под названием Devil In Her Heart.