Невидимка

      Чану привычно уставать от себя. В списке дел на каждый день перманентно присутствует пункт «перечислить всё то, за что можно ненавидеть собственную природу». Молодой человек мысленно ставит галочку о выполнении по вечерам, когда смотрится в зеркало, ища хоть что-то хорошее в отражении. Находит только уродливое клеймо бисексуала, которое выжгли ему на щеке при рождении.       Боль при одном взгляде на него ничем не унять. Тупую, ноющую, отдающую покалыванием в кончиках пальцев. Горстью обезболивающих на прикроватной тумбочке лишь травиться, не более, да и те встают поперёк горла, стоит им попасть в рот и пройти дальше.       Замазать тональным кремом, скрыть маской, спрятать волосами… Да зачем столько лишних действий? Всё равно, кроме Чана, то клеймо никто не увидит, пока он сам о нём не расскажет.       А нужно ли?       Безобразное пятно бесцветными чернилами расползается по телу. Те иглами проникают в кожу, проявляясь словом «глупец». Бан Чан, действительно, тот ещё глупец, если продолжает думать, что кто-то рано или поздно примет его таким, какой он есть. Но пока что его существование как бисексуала стирают глупыми стереотипами и ничем не подкреплёнными обвинениями, приправленными щепоткой ненависти, постепенно увеличивающейся в объёмах до целых мешков, которыми можно ударить по голове.       Чужой среди своих. Свой среди чужих. Просто пришелец. Невидимка.       Чан знает, кем он является: самозванцем, громко кричащим о несуществующей ориентации; жадным парнем, пытающимся усидеть на двух стульях; человеком, проживающим фазу «меня влечёт и к мужчинам, и к женщинам». Никак не частью целого сообщества. Никак не тем, кто заслуживает признания факта его наличия в этом огромном мире.       И что же мир способен предложить ему? Ложную дилемму: «Выбирай, кем ты хочешь выглядеть в глазах общества. Шаблонным геем? Типичным гетеросексуальным мужчиной? Ну, знаешь, маскулинным и неманерным». Грёбаное притворство, если коротко.       Парню от этого тошно.       Вечная гонка в попытках что-то кому-то доказать, из которой Бан никогда не выйдет победителем. Заранее проигранная битва с предвзятыми людьми. Запрятанные глубоко-глубоко ответы на вопрос: «Итак, Чан, раз ты встречаешься с девушками, то… Отношения с парнями для тебя — игра, не более того?»       Игра, конечно. Та, в которой финал известен задолго до её начала: молодого человека оставляют собирать крошащееся стеклом сердце по кусочкам. Шрамы на пальцах от них выглядят жутко, а раны не успевают заживать. Так смешно Чану, обхохочешься.       И это он должен называть жизнью?       Чужие голоса эхом раздаются в черепной коробке, и внутренний противно шепчет: «Думаешь, что на самом деле би? Я в этом не уверен. Ты можешь быть натуралом или сбитым с толку геем. Но, упс, ты не заслужил понимание и поддержку. Помню всех, кого ты целовал и затаскивал к себе в постель, похотливый ублюдок. Слишком много людей. Слишком много обманутых тобой юных сердец. Их боль имеет значение, твоей же просто не существует, не выдумывай. Знаешь, кто ты? Перевозбуждённый извращенец, находящийся в полном отчаянии. Никто не может оставаться би до конца своих дней. Никто. И ни единая вещь в этом мире не докажет искренность твоих чувств к мужчинам и женщинам. Тебе не место среди нормальных людей. Не влюбляйся. Не идентифицируй себя неправильно. Лги всем о своей ориентации. Жри себя за предательство. За то, что ранишь собственные чувства. Ты заслуживаешь худшего. Страдай».       И почему-то никогда не: «Ты — это просто ты. А твоя сексуальность — малая часть того, что делает тебя тобой. Нет необходимости чувствовать себя частью какой-то более широкой группы, не желающей принимать би-персон. В том, что происходит, виновато общество, не ты».       Поэтому Чан загибает все пять пальцев правой руки, объединяя их в кулак для обозначения главной причины ненависти к себе. Просто и коротко:       — Би.

***

      Бледное мерцание лампочки подсвечивает крошки на обеденном столе. Они мозолят глаза, раздражают до скрежета зубов, и Чан, схватив первую попавшуюся тряпку и намочив её, протирает деревянную поверхность, сгребая в кучку всю грязь. Под аккомпанемент монотонно жужжащего холодильника и шарканья домашних тапочек парень включает кран. Ткань под пальцами ощущается странно, пока он ополаскивает её в проточной воде, танцующей в ладонях мелкими пузырьками. Даже моет руки каким-то мылом, чтобы избавиться от запаха.        Почти игнорирует направленный на него напряжённый взгляд.       С чьих-то губ срывается вздох. Чан не сразу понимает, что не с его.       — Хён, — голос с характерной хрипотцой может принадлежать лишь одному человеку. — Ты не думаешь, что нам нужно поговорить?       Пальцы, покрытые пеной, сжимаются в кулак и тут же выпрямляются.       — О чём, Феликс? — выходит грубо и громко. — О том, что я вновь напортачил?       Собеседник уныло покачивает головой, и Чан не видит, как тусклый свет вырезает тенями на чужом лице боль:       — Ты меня обидел, это правда, — парень вытирает пот с висков и облизывает губы, — но сейчас я волнуюсь по другому поводу. Что с тобой происходит?       Не должно быть так сложно. Необходимо всего лишь развернуться. Двинуть корпусом в нужную сторону. Только тело Бана не слушается, а взгляд его устремляется на отражение в окне.       Феликс — смех полуденного летнего солнца, личная путеводная звезда. Он, несмотря ни на что, излучает мягкость: в том, как смотрит на своего возлюбленного, как почти рефлекторно движется к нему. Чан с первой встречи с ним понимал, что бедное сердце не выдержит очередного потрясения, если жизнь потушит вспыхнувшие между ними чувства, но оно не могло не сдаться доброте и тёплой заботе со стороны Ли. И вот опять. Молодой человек — или расплывчатое пятно на стекле — обезоруживающе-нежно наблюдает за тем, как второе пятно, такое же мутное, меняет форму.       Чан в последний раз издалека рассматривает клеймо. Жжётся.       Пузырьки больше не танцуют. Тряпка улетает в раковину. И почему кухня постоянно становится тем местом, где делятся сокровенным?       — Хочешь знать, в чём дело? Я — грёбаный обманщик и трус, Ликс.       Молчаливое осознание приходит к обоим не сразу. На мгновение воцаряется тишина, и, когда Чан слышит шаги собеседника, он отвисает и становится у окна. Слишком хорошо знает, что будет дальше.       Неоновые огни города отвлекают парня от глухого шёпота голосов в ушах. Сожаления — о сказанных Феликсу словах и своём существовании в принципе — тревожат мысли. То ли убаюканные темнотой улицы вытаскивают его из сжирающей сознание черноты, то ли рука Ли, успокаивающе поглаживающая спину и разминающая напряжённые мышцы. Подушечки пальцев вырисовывают поверх ткани домашней футболки что-то причудливое, едва касаясь позвоночника Чана.       — И по поводу чего ты врал, хён? — Ли дышит с дрожащим рядом парнем в унисон.       Глупо бояться. Бан знает, что здесь его никто не осудит.       — Би, — рвано. — Я — чёртов бисексуал. Не гей, понимаешь? — вина свинцовой тяжестью распространяется по венам, и молодому человеку кажется, что момент слишком затягивается. Возможно, один его вдох заставит время ускориться, а Феликса — хоть как-то отреагировать на признание. В худшем случае всё мучительно замедлит. Но за этими словами следуют лишь тихие рыдания. Чан впервые плачет в чьём-то присутствии.       Феликс кивает, понимающе мыча. Он прижимается к горячему телу ближе, сглатывая скопившуюся на языке слюну, густую и горькую, и заключает парня в объятия. Всё, что лежало на накачанных плечах последнего, с грохотом падает, разбиваясь. Слёзы продолжают скатываться с раскрасневшихся щёк, и Чан, приглушённо икая, бессвязно пытается извиниться перед дорогим ему человеком.       — Эй, Чанни-хён, — движения становятся неуверенными, однако Феликс всё равно разворачивает его лицо к себе, — это не то, за что ты должен передо мной оправдываться.       Череда всхлипываний. Ноющие лёгкие. Кашель. Чан прочищает шершавое саднящее горло, снова проглатывая тяжесть вытащенных наружу страхов.       — Но ты должен знать, почему я повёл себя просто отвратительно, когда сказал, что у геев меньше проблем, — он отводит взгляд в пол. — Кто я такой, чтобы обесценивать чей-либо опыт, тем более твой?       — Тот, кого я не оставлю разбираться один на один с проблемой, способной негативно повлиять на наши отношения, — Феликс заземляет мгновенно. — Почему не открылся мне раньше? — без тени упрёка.       — Потому что не хотел в очередной раз остаться в полном одиночестве после такого признания.       Чану есть что терять. Он давно познал горечь тоски, но только с Ли ему довелось попасть в сладкие объятия любви. И сейчас…       — Ох, чёрт, — короткие ногти царапают кожу головы, когда Ликс зачёсывает волосы назад, — я, кажется, начинаю понимать.       — Что именно?       «Добей. Скажи, что тебе не нужен мусор вроде меня», — мольбы измученного разума. Знакомый сценарий, который Чан проигрывал в своей жизни не единожды.       — Господи, хён, как часто с тобой это случалось?       И почему-то нет необходимости разъяснять, что подразумевается под этим.       — Достаточно, чтобы я больше никому не рассказывал о своей ориентации.       Феликс аккуратными прикосновениями стирает с любимого лица солёные слезинки-звёзды. Икота Чана сходит на нет, и тот набирается сил, чтобы вдохнуть побольше воздуха и поведать молодому человеку обо всём, что не даёт ему жить.       — Подожди, — пальцы обхватывают чановы запястья, тёплые на контрасте с холодной кожей Ликса. Костяшки последнего белеют от приложенного давления. — Если ты пока не хочешь рассказывать…       — Хочу, — Бан считает родинки на мужских руках, крепких и сильных, способных сдержать его на раз-два. На секунду задумывается о том, как разительно они отличаются от женских, и сразу же одёргивает себя. — Просто… Ты же понимаешь, что наш с тобой разговор затянется?       — А мы куда-то спешим?       — Нет.       Раз непростая беседа неизбежна, Чан ненадолго позволяет себе насладиться тишиной. Он больше не причинит боль Феликсу, даже если для достижения данной цели ему придётся выйти из шкафа. Дважды.       — Это тяжело, Ликс. Говорить людям об этом. Потому что в ответ я обычно слышу только то, что сейчас прохожу переходную фазу от натурала к гею или экспериментирую, а бисексуалом себя называю, чтобы прикрыть беспорядочные половые связи. Не посчитать, сколько раз люди пытались меня исправить, наставить на путь истинный, так сказать. Только почему-то никто из них не задумывался, что мне будет больно слышать о какой-то неправильности, хотя по факту не я свою физиологию выбирал. Как бы… Серьёзно? Обвинять меня в том, что я родился таким?       — В корне неверно, — единственное, что Ли позволяет себе прокомментировать, прижимая голову парня к груди.       — И мало кто понимает это, — всплеск боли воспламеняет лёгкие. Снова. — Потому всё, чем наполнена моя жизнь, — вечное осуждение. Или стирание, тоже как вариант. Неудобный элемент, который не вписывается в общую картину. Лишний пазл в наборе.       — Зачем ты так говоришь про себя? — разомкнув губы, Ликс подносит запястье молодого человека к ним, чтобы поцелуем-бабочкой коснуться чувствительного участка. Интимно до бесконечности.       — Не один я. Буквально каждый, кого мне довелось встретить на жизненном пути, указывал на это.       — Кроме меня, — решительно.       Чану хочется верить. Ему приятно, когда кто-то столь нежен с ним. Однако внимание Феликса как будто бесценно и в то же время зыбко, словно ещё мгновение — и парень пропадёт. Ускользнёт из рук, убежит, заметёт за собой следы. И он хватается за Ли сильнее. Спасательный круг? Аппарат искусственной вентиляции лёгких.       Страх. Постоянный, съедающий изнутри, забирающий все силы на жизнь, радость, улыбки. Он начинается с назойливых мыслей, перекочёвывает в реальность, касается больных тем и срезает первые ростки эфемерных надежд на лучшее, изредка окрашивающие сокрытые от чужих глаз уголки души в зелёный. И самое забавное, что Чану стыдно испытывать его. Не-лов-ко.       — Тебе реально плевать на то, что я молчал до последнего, пока ситуация не накалилась до предела?       — Не плевать. Кольнуло, — Ликс вздыхает, но не отстраняется, — больно. Но за тебя сердце болит ещё больше. Поэтому представь вот что. Ты — водитель, сидящий в кабине собственного мозга и управляющий телом. Я — автомеханик, который способен провести техосмотр и сказать, что с тобой случилось. Поэтому… Давай справимся с этим вместе, хён. Мы выстраивали отношения маленькими шажками не для того, чтобы сейчас просто сдаться из-за одного инцидента. Да, непростого в моральном плане. Да, способного многое изменить. Однако далеко не всё и не всегда идёт по плану, и когда эти самые планы рушатся в силу определённых обстоятельств, стоит учиться справляться с неприятными чувствами злости и раздражения. Так что… Согласен взять меня за руку?       — Согласен.       — И быть честным со мной?       — Конечно, — теперь он никуда не денется, ведь Ли сам протягивает ему ладонь. И сколько ещё им предстоит пройти вместе...       — Ну что, перемоем косточки всем твоим отвратным бывшим?       Чан стоит перед окном, ища что-то хорошее в отражении. Находит Феликса, покрывающего его щеки поцелуями. Клеймо больше не жжётся.