Мы изменились навсегда

— Ты помнишь твой последний день перед отъездом?.. — спросила Алеся, глядя ему прямо в глаза. — Помнишь тот день? Вова молчал, не отводя взгляда. Он не хотел скрывать от неё ничего, он хотел, чтобы она видела его чувства и его мысли. Его разрывало изнутри, когда он смотрел на её длинные светлые волосы, струящиеся по плечам, когда заглядывал в светло-голубые, очень обеспокоенные сейчас, но счастливые в прошлом глаза, когда оглядывал её высокую и очень стройную фигуру. Алеся повторила вопрос: — Ты помнишь?.. Суворов кашлянул, а потом плохо слушающимся голосом сказал: — Помню. Очень хорошо помню. И он правда помнил. Тот день навечно врезался в его память, став, наверное, одним из самых счастливых воспоминаний. Даже в Афганистане между операциями и страхом за себя и своих товарищей вклинивался тот самый день, когда всё утро светило солнце и ветерок трепал Алесины волосы. Они гуляли весь день, не задумываясь о последствиях и о проблемах, они жили одним днём, слово ничего нового в их жизни не случится и через несколько дней Вова не уедет на войну. Девушка с того дня почти не изменилась — за два года она лишь слегка отрастила волосы, да в глазах появилось какое-то грустное, осознанное и серьёзное выражение. В его памяти Леся не была такой серьёзной и такой грустной; впрочем, и сам Вова не помнился ей таким одиноким и молчаливым. Всё же они оказались другими людьми, пусть на первый взгляд вовсе не изменились. — Я тогда надеялась, что ничего не изменится. Девушка сглотнула. Озвучив мысль, крутящуюся в голове у обоих, она замолкла, поджимая тонкие губы и надеясь, что он всё правильно понял. — Я был уверен, что ничего не изменилось, — ответил Вова, будучи не в силах молчать. — И в моей голове ничего не менялось. Я думал, что всё осталось как прежде. Алеся отвернулась, закрывая лицо рукой. Но Суворов и так знал, что по её щеке скатилась одинокая слеза. Видимо, для неё всё не было настолько неизменным всё это время. Он продолжил: — Я сохранял в себе воспоминания о том, как всё было раньше. А нового у меня было мало. Только операции и товарищи по несчастью. Собеседница закивала, и потом вернула взгляд к человеку, который был ей одновременно очень близким и невероятно далёким. Помявшись секунду, она всё же решилась заговорить: — Я правда не понимаю, когда это произошло. У меня было одно разочарование за другим; каждый раз я беспокоилась всё больше и больше. Какие-то незначительные вещи… Они проявлялись то тут, то там, и в какой-то момент всё переломилось. Вова сглотнул; в его голове пронеслась мысль о том, что сейчас он услышит самые страшные слова в своей жизни. Он не был к этому готов, пусть сознательно понимал, что всё уже давно стало очень плохо. Всё стало плохо, когда они перестали переписываться. Не придав этому значения в тот период, — а Вову в этот период больше заботили вопросы выживания и самосознания, — он упустил время и возможности. И стал ей чужим человеком. Их связывала только память. Память о детстве, о молодости, о любви… — Ты надеялась, что это не последнее наше лето… — прошептал парень, вновь встречаясь взглядами с девушкой и не осознавая, насколько горько прозвучали эти слова. — Надеялась. Одно слово, оброненное девушкой, вызвало в нём бурю эмоций. Она сама была очень обеспокоена; Вова всё видел. Но она успела свыкнуться с этим чувством, оно было ей знакомо. А в нём сейчас разверзлась пустота, которую он не мог никак заполнить. — Ничего не вышло, — сдавленно сказал он. Он не имел права плакать и расстраиваться. Он, в конце концов, был мужчиной. — То лето оказалось последним. Девушка кивнула, её волосы кивнули в такт и растрепались по спине и плечам, пара прядей упала на грудь. Офицер грустно улыбнулся; только улыбка вышла скорее гримасой. — Мы стали чужими ещё год назад. Я написала тебе письмо, а ответа не получила. И потом подумала, что ты забыл. И смирилась. — Но не сразу, — со знанием дела сказал он, кивая. Девушка поправила волосы нервным движением руки. В её голосе слышалась невероятная боль. — Не сразу. Я сначала не могла в это поверить. А потом поняла, что меня с тобой не связывает совсем ничего. Такое странное чувство… Будто мы могли быть вместе только находясь рядом. — Так было всегда, — предпринял попытку успокоить и её, и себя Вова. Девушка помотала головой. — Это неважно. Плевать, что в каждом поколении люди расходятся, исчезая из жизней друг друга. Ощущать это вживую намного тяжелее. — Я и не спорю. Вова сжал кулаки, из последних сил скрывая эмоции. С неба начало слегка накрапывать. Они безмолвно направились в сторону Алесиного дома — не было смысла стоять на месте, превращаясь в сугробы. Привычный некогда маршрут вызывал у военного боль. Он понимал, что идёт этой дорогой в последний раз, что пока его не было, наверняка Алесю провожали и другие парни, которые были рядом… которых что-то с ней связывало. А он, застрявший в прошлом, остался в нём навеки. Да он и сам это чувствовал. В его голове уже давно не было «сейчас». Было «тогда». И это было его главной ошибкой. — Ты сможешь смириться с этим? — спросила Алеся у него безэмоциональным голосом. — Сможешь жить дальше, зная, что мы стали друг для друга никем? — Сейчас я не смогу смириться с этим. Это тяжело, — увидев грустный кивок девушки, Вова продолжил. — Но я всё понимаю. Так будет правильно. Закончить надо тогда, когда не поздно. — Закончить надо, когда не поздно, — эхом повторила за ним Алеся. — Согласна. Не стоит портить то хорошее, которое у нас есть. Вова улыбнулся, и когда они вновь встретились взглядами, он заметил, что и девушка улыбается. Значит, ей правда было хорошо; они вместе чувствовали тот свет и то тепло. Они оба были счастливы, и у обоих остались именно эти счастливые дни. На миг Суворову показалось, что он вновь оказался в солнечном летнем дне, в который они прощались. Он должен был уехать через два дня, а Алеся должна была поступить в университет. А ведь он даже не спросил у неё ни разу, где и как она учится!.. Подняв глаза на девушку, он каким-то незнакомым даже для него самого голосом спросил: — Ты же поступила к Татьяне Леонидовне? Алеся замерла на мгновение, а потом посмотрела на парня со смесью недоумения и тепла в глазах. — Поступила. Рада, что ты помнишь, к какому преподавателю виолончели я хотела поступить. Вова улыбнулся. Хоть сейчас он узнал об этом. Пусть тот факт, что он не спрашивал об этом два года, и был позорным, он хотя бы не ошибся. Память его не подвела. В который раз. Это было единственным, что его никогда не подводило. — Мы должны расстаться навсегда. Я не думаю, что смогу тебя видеть каждый день, у меня не будет сил общаться с тобой, как с обычным другом, — сказал он, остановившись около подъезда минут пятнадцать спустя. — По крайней мере не сейчас. Я сейчас не смогу. В его голосе было столько боли, что девушка закрыла глаза, пытаясь эту боль переварить. В её сердце его чувства до сих пор отдавались как её собственные. Это значило, что и она сама не сможет смотреть на него как на друга, улыбаться ему каждый день… Это было бы слишком тяжело. — Хорошо. Да. Да… — она потёрла переносицу. — Нам нужно время, чтобы смириться с тем, что между нами ничего нет. Если я это осознала давно, тебе тяжелее. Ты понял это только когда увидел меня спустя эти два долгих года. Вова опустил взгляд на свои ботинки. Он начал понимать раньше; но главный удар случился сегодня. — Мне будет тяжело тебя забыть, — сказал офицер и, подняв глаза, встретился с Алесей взглядами. Они внезапно для самих себя приблизились друг к другу — точнее, Вова сделал шаг вперёд. Наклонив голову, он невесомо коснулся своими губами её губ и, поняв, что девушка не сопротивляется, поцеловал более крепко. Она ответила ему на поцелуй, зная, что это их последняя встреча, их последние прикосновения. Они стояли почти как солдаты, лишь их губы соприкасались. Оба закрыли глаза, стараясь не видеть себя настоящих. Они хотели сохранить этот поцелуй в кипе воспоминаний счастливого прошлого. Того прошлого, которое было словно века назад. Мягкие и неторопливые прикосновения губ растянули момент настолько, что снежинки словно зависли в воздухе. Они всё же смогли остановить время. Бывшие влюблённые смогли остановить всё, но не себя. Их души продолжали двигаться в круговороте ночей и дней даже сейчас, во время этого последнего поцелуя. Они больше не встретятся. Вова и Алеся уже прожили своё счастье, и другого им было не суждено. И никто не был виноват. А может, виноваты были все. Это было не так важно. Не стоило никого винить. Стоило лишь знать, что после того, как прекратится поцелуй, они разойдутся, и их не станет. Отношения превратятся в дымку, и останутся лишь отдельные люди, связанные друг с другом лишь чем-то отдалённым. Вова, не прекращая нежного поцелуя, взял девушку за руку, и их пальцы сплелись. Нежная ладонь девушки обхватила сухую, обветренную ладонь парня, и когда они наконец открыли глаза, прекращая эту остановку времени, они замерли, держась за руки. Глядя друг другу в глаза, они молчали, прекрасно понимая друг друга без слов. Вновь пошёл снег, время продолжило своё движение, а их сердца прекращали двигаться в унисон, начиная стучать невпопад. Вова в последний раз погладил пальцем кисть девушки, а потом улыбнулся ей — тоже в последний раз. — Я люблю тебя, — горького сказал он. — Я тоже тебя люблю. Эти слова были о прошлом. Они любили друг друга такими, какими помнили. Сейчас им помнить было нечего. Эта встреча, продлившаяся всего час, была ничтожной по сравнению с той любовью, которая была у них на самом деле. Но они правда любили друг друга. Любить вчерашнего человека тоже можно, и от этого было даже больнее. Смаргивая слёзы, Вова отпустил руку Алеси. Она тут же начала утирать слёзы, покатившиеся по её щекам. Суворов молчал, ничего не предпринимая, и вновь опустил взгляд в землю, не отваживаясь смотреть на то, как она уходит. Услышав шаги и звук открывающейся двери, он всё же вскинул голову, надеясь увидеть хотя бы её светло-русые длинные волосы, но не успел: девушка уже скрылась за скрипучей железной дверью. Это был конец.