Грех спасения

Хёнджин запер себя в золотой клетке, когда вышел замуж за этого мужчину. Понял он это, к своему большому сожалению, слишком поздно. Когда рвать оковы уже было страшно, а привычка к возможности позволить себе всё, за любые деньги, въелась в его разум настолько сильно, лишить себя этого казалось издевательством. И пусть злые языки назовут его за спиной, а то и в лицо меркантильным, но зато он мог позволить себе купить обучение у лучшего фотографа Америки или лучшие краски для своих картин. Он мог без проблем питаться хорошей и качественной пищей. Покупать одежду, которая ему нравилась, и заботиться о своём здоровье, ведь медицина, когда у тебя есть деньги, больше не была недостижимой. Всё это для когда-то бедного ребёнка из неблагополучной семьи было лучшим благом, и Хёнджин думал, что потерпеть несколько деспотичный характер своего мужа — оправданная жертва. Когда-то он думал об этом именно так. Справедливости ради, его муж был редким гостем дома, и терпеть его колкие замечания поздно вечером, всего пару часов перед сном, не составляло труда. Но очень быстро клетка захлопнулась с металлическим лязгом, и для верности ему на ноги нацепили кандалы. Наивно полагая, что только нелестными комментариями всё и закончится, Хёнджин упустил момент, когда мерзкие щупальца абьюзивного контроля забрались в его без того малое личное пространство и начали проникать прямо в мозг, стремясь убедить в правильности происходящего и лишить любой воли к сопротивлению. Настолько умело, медленно и незаметно его заводили в клетку, что он даже упустил момент, когда потерял контроль над своей жизнью. Так он лишился своих уроков с фотографом, потом и редкой возможности самому подрабатывать фотомоделью. Вскоре траты на его хобби урезались, а одежду настоятельно рекомендовалось покупать только в присутствии мужа. Благо, право на здоровое питание у него не отобрали. Но стены его клетки всё больше сдвигались, давили, и вот он уже просиживал свои дни на заднем дворе с книгой в руках или небольшим, почти полностью изрисованным скетчбуком. А выйти за пределы дома можно было только по разрешению мужа и в сопровождении личного охранника. Хёнджин очень скоро начал подозревать, что тот выполнял роль не только охраны, но и доносчика. Иначе откуда его «возлюбленный» знал о каждой мелочи его прогулки вплоть до вежливого разговора с консультантом в магазине, а он потом терпел упрёки из-за этого? Хёнджин чувствовал, как начинал задыхаться. Как будто теперь на его шею набросили петлю и медленно её затягивают. Дальше было только хуже. И выбраться казалось невозможным. Из него сделали удобный, красивый трофей, и смотреть, распоряжаться им мог только один человек. Нередко думая о том, как же так вышло, что он столь глупо попал в ловушку, Хёнджин вспоминал, с чего всё начиналось, и не мог найти в себе смелости признать, что красные флажки крутились у него перед носом с самого начала. Но он был искренне и чисто ослеплён наивной влюблённостью. И дело даже было не в деньгах. Высокий, элегантный мужчина, с джентельменскими манерами, низким голосом и таким приятным парфюмом просто пленил неокрепший разум юноши. Старше него на десять лет, мужчина казался образованным, мудрым и интересным собеседником. Он знал, где подсластить, как красиво подать свою кандидатуру и на какие точки надавить. Под видом доброго, понимающего и заботящегося человека он приласкал напуганного этим миром Хёнджина. Протянул руку раненому птенцу. Пообещал зачеркнуть горькое прошлое и позаботиться о лучшей жизни для него. Он подарил ему надежду и заставил поверить в то, что он, Хёнджин, уникальная личность, невероятно красивый, талантливый, и ждёт его только успех. И как только Хван, разинув рот, поверил во все сладкие речи, дверь за ним закрылась, больно прищемив хвост облезшего, никому не нужного кота, каким он на самом деле оставался. Его заставили поверить в любовь, которой не было. Прозаично и до скучного банально. Идя за надеждой стать счастливым, он стал только ещё больше несчастным. Об этом он думал, зависнув над книгой и смотря сквозь её страницы, когда чужой голос вытащил его из глубины раздумий и заставил вздрогнуть. Он поднял голову, чтобы посмотреть на нарушителя своего неспокойствия. Парень перед ним казался ненамного старше. Чуть ниже ростом, но шире, с крепким телом. Чёрные волосы прядями спадали на большие глаза, так симпатично блестящие в лучах солнца. Вежливая улыбка напоминала кошачью, и неловкий смешок показался нежным, выдавая мягкий голос. — Извините, я не хотел вас пугать. Я Ли Минхо. Новый садовник. Ваш муж не показал мне, где находится газонокосилка. Сказал, что я могу спросить у вас. Хёнджин поймал себя на том, что слишком долго пялится, разомкнув губы и нелепо раскрыв рот. Глаза запекло. Возможно, он не моргал всё это время, и жаркий воздух летней погоды грозился высушить его до дна, если он продолжит пялиться, замерев как статуя. Он дёрнул головой, выходя из оцепенения, и прокашлялся, когда лицо у нового работника исказилось в смятении и смущении. — Да, извините. Пойдёмте, я вам покажу. Чуть позже, наблюдая за новым работником, Хёнджин допустил грешную мысль, что в принципе проводить столько времени на заднем крыльце с видом на огромный сад было не так уж и плохо. Скучные дни в какой-то момент вдруг обрели краски, и пусть он ещё сам до конца не осознавал происходящее в своей голове, но позже его жизнь начала напоминать драматичный сериал для домохозяек. И виной всему новый садовник Ли Минхо.

***

Иногда Хёнджин боязливо задумывался, не был ли Минхо подослан его мужем. Очередным шпионом, живой камерой наблюдения и доносчиком. Уж больно подозрительно они нашли общий язык. Словно никто не ткнул Минхо палец в лицо с угрозой не приближаться к Хёнджину, не предупредил его об опасности слишком близкой дистанции и не напомнил о его месте в этой социальной пирамиде, придуманной хозяином дома. Больно уж уверенным он был в своих улыбках, долгих диалогах и разделении эмоций с парнем. Не забывал, конечно, о работе, но часто задерживался после неё или во время, чтобы уделить Хёнджину пару часов, посидеть с ним на веранде, выпить предложенного напитка и поговорить просто обо всём и ни о чем. Его хотелось назвать другом, которого Хёнджину уже очень давно не хватало. Минхо вызывал такое доверие и искренность, что уже спустя месяц младший рассказал ему практически всё о жизни с богатым и влиятельным мужчиной, о самом себе и своём плачевном положении в прошлом, да и теперешнем тоже. И встретил не только в глазах, но и в словах, мягких касаниях к плечу одну лишь поддержку. Минхо стал для него как лучик света, за который не жалко было так отчаянно бороться. Страшно было только, что сам Ли мог оказаться нечестным в своей дружбе. Но время шло, и не было ничего, что могло бы подтвердить опасения Хёнджина. Минхо по-прежнему был добр к нему, кажется, бережно хранил его тайны и разделял с ним всю тревогу и боль. Поддерживал, делился своими переживаниями и историями жизни и неумолимо приближался к нему всё сильнее. Настолько, что, когда однажды он вынужденно взял перерыв от работы длиной в неделю, Хёнджину казалось, он завоет и повесится где-то в саду. Так сильно его разрывало от тоски и одиночества. Тогда-то он понял, что проникся этим парнем глубоко и крепко, раз не мог вынести и дня без общения с ним. И дело словно было не только в хорошем отношении к себе и доброй улыбке. Минхо становился кем-то, кто лечил его сердце. У него были красивые и сильные руки. Ими он без проблем и с особой ловкостью справлялся с заросшими кустами роз перед окном, ухитряясь ни разу не уколоться. Таскал тяжёлые мешки земли и удобрений от одного конца двора к другому. Крепко держался за ручки газонокосилки, и вены на его руках как змеи расползались под кожей от напряжения каждый раз, когда он поворачивал машинку влево или вправо. А ещё у него была красивая кожа карамельного оттенка. Не лишённая изъянов в виде редких рубцов от подростковых прыщей или тонких полосок шрамов, следов от корочек после ран на костяшках и очаровательных родинок, но это смотрелось так эстетично на его теле, так естественно, что хотелось коснуться подушечками пальцев, оставить влажные поцелуи и скромно спросить об истории каждого следа, оставленного жизнью на теле. Его чуть вздёрнутая верхняя губа и удивительно глубокая ямочка над ней заставляли собственные губы зудеть от жгучего желания ощутить, каково это — целовать его. А длинные ресницы, казалось бы, совершенно не подходили к его мужественной внешности с острыми чертами лица, высокой переносицей, но добавляли ему особого шарма. Как и вечно блестящие глаза, словно в них застряло отражение солнечного света. Хёнджин боялся своих чувств. Это было неправильно. И не только потому, что он был замужем, а ещё и потому, за кем он был замужем. Он знал, что это не обернётся добром, и счастливого финала, как в романтичных историях, не будет. В этом всём не было луча надежды, а только беспросветная тьма неведомых и разных, заведомо печальных исходов. Но он не мог заставить себя отказаться от этого. Отказаться от счастливой улыбки, адресованной Минхо, от привычки наблюдать за ним сидя на заднем дворе, говорить с ним о фильмах и обсуждать кусты роз, в которых он ничего не понимал. Ему бы ни за что в жизни не удалось убедить себя в том, что ему совершенно не интересно слушать о разновидностях пионов и тюльпанов, о том, как зреют вишни и яблоки, и чем стоит спасать растения от вредителей. Он ловил каждое слово рассказов о детстве, колледже и мечтах Минхо, о его семье и размышлениях об устройстве мира. Говорить с ним о чём угодно было одно наслаждение. Даже собирать сплетни и перемывать кости соседствующим богачам, чего Хван всегда избегал. Минхо лечил его своей улыбкой, зажигал в нём свет, и Хёнджин впервые за столько лет ощущал себя по-настоящему живым. Живым и влюблённым. Именно так влюблённым, как описывали в книгах и показывали в фильмах. А потом его озарило. Он понял, что его чувства разделяют. Полностью и так же отчаянно. Минхо смотрел на него блестящими глазами не от бликов солнечного света и улыбался на его очевидно глупые шутки не из вежливости, а поразительно мягкие касания огрубевших от работы ладоней были такими вовсе не с целью оказать поддержку. И стоило Хёнджину это понять, как он пропал. Настолько, что даже не знает, в какой момент, и что к этому привело, но он ощутил вкус чужих губ. А потом и мозолистые ладони под своей футболкой. Позже это повторилось вновь и ещё, и ещё, и каждый раз они обещали друг другу, что это последний, но всегда бросали слова на ветер. Удержаться было просто невозможно, когда в груди ярким пламенем загорались чувства и желания. Хёнджин ещё никогда не чувствовал себя так хорошо, настолько любимым, желанным. Минхо оставлял на его коже обжигающие поцелуи, проводил пальцами по выступающим позвонкам и двигался так мягко внутри него, глубоко и плавно, заставляя выгибаться навстречу всем возможным ласкам. У него бы даже не повернулся язык назвать это чем-то грубым. Даже слово «секс» было бы сложно присвоить этому. Хотя порой их порывы были настолько несдержанными, что они даже не избавлялись от одежды и не добирались до горизонтальных поверхностей. Тогда Минхо прижимал его бёдра к любой удобной поверхности, задирал его рубашку до груди и спускал штаны. В такие моменты его толчки были грубыми, глубокими, более медленными, но жёстче. У Хёнджина дрожали ноги, мурашки щекотали всё тело, а глаза закатывались. Секс с Минхо был потрясающим, и он заставлял Хёнджина верить в то, что его любят. Запретно, жадно, отчаянно и беспросветно, без надежды на лучшее, но любят, как и он сам в ответ. Они больше не давали друг другу обещаний не вдаваться ещё когда-либо в столь греховные утехи. Просто знали, что эти слова обжигали глотку, давались с трудом и никогда не воплощались в жизнь, а только травили их и без того по грани ходящую любовь. Легче было просто и дальше жить так, как они жили, и делать всё возможное, чтобы это осталось их сокровенной тайной.

***

— Может, ты всё-таки мне ответишь, как ты умудрился так разбить губу? — Не хочешь вернуться к работе? Он скоро вернётся, а ты ещё не закончил. Ты всё-таки здесь для этого, не забыл? Минхо вмиг помрачнел. Он уставился на Хёнджина тяжёлым, похолодевшим взглядом. Чужое замечание что-то неприятно задело в душе парня. Хван это чётко понимал. Он знал, что его тон звучал довольно резко, но ему так не хотелось говорить о своей раненой губе, что это нежелание вырвалось в грубую попытку увести разговор от этой темы. Хёнджин тяжело вздохнул, прикрыв глаза, и отставил чашку остывшего кофе. Чувство вины укололо его под рёбра. — Извини, я не хотел, чтобы это прозвучало грубо. Минхо хоть казался неприятно впечатлённым замечанием, но довольно быстро его губы расслабились, а пламенный взгляд принял привычный блеск солнечных лучей. Он бы никогда не смог долго обижаться на Хёнджина. Ли всё ещё сидел с ним рядом и смотрел так, словно не был готов отступать и ждал ответа на свой вопрос. Так и было. Хёнджин не смотрел ему в глаза. Они бы выдали его ещё до того, как он бы что-то сказал. А ему не хотелось, чтобы правда добралась до Минхо. Не то чтобы он не доверял ему, но в последнее время всё между ними становилось таким серьёзным, что Хвану казалось, любая мелочь могла бы стать для них катастрофой. Минхо уже не раз порывался вырвать парня из лап его мучителя, и только сам Хёнджин вовремя тормозил его. — Я же сказал, что просто неудачно ударился о чашку. Губы пересохли, и вот одна легко лопнула. Не более. — Скажи, я выгляжу таким тупым? Чтобы такое получить от чашки, тебя должны были бы приложить ей. Это история из разряда «ударился об дверь, упал с лестницы». Хёнджин раздражённо выдохнул и встал с места. Желая занять руки, нервничая от этого диалога, он принялся собирать посуду с кофейного столика. Минхо взял его за запястье, заставив остановиться, и вновь заглянул ему в глаза. Новая ложь уже заведомо была обречена на провал. Не стоило даже пытаться. — Что ты хочешь услышать? Что он ударил меня? Да, он сделал это. Но я не хочу, чтобы ты что-то предпринимал по этому поводу, понятно? И говорить об этом тоже не хочу. Минхо поджал губы и опустил взгляд. Только по его сжатым кулакам можно было понять, что он злится. Наверное, даже не только на саму ситуацию и неблагополучного мужа, но и на самого Хёнджина. Около нескольких месяцев назад Хван начал замечать, что просто секс и душевные разговоры начали обретать другие краски, а узел их связи затянулся. Их больше нельзя было назвать любовниками. Между ними начало происходить что-то большее, и выражалось это не только в подобных допросах, но и на каком-то духовном уровне. Иногда Минхо ненавязчиво заводил разговоры о том, что Хёнджин мог бы выбраться из этого брака и ему есть куда пойти. Он открыто намекал и вёл его к мысли о разводе. Злился, когда младший рассказывал об очередной ссоре или новом правиле от мужа. Если раньше он проявлял сочувствие и поддержку, то сейчас приходил чуть ли не в бесконтрольную ярость и настаивал на том, чтобы как-то ответить обидчику. Становилось очевидно, что его чувства из увлечённости, симпатии и влюблённости перерастали во что-то больше, крепче. И не то чтобы Хёнджин не испытывал того же, или его чувства ослабли. Вовсе нет! Он испытывал то же самое, но в то же время рос и его страх перед статной фигурой влиятельного мужа. Потому что петля контроля на его шее давила всё сильнее, а стены ловушки, в которую он попал, грозились его и вовсе раздавить в любой момент. — Хёнджин, так нельзя. Если он начал поднимать на тебя руку, то… — Хватит! Ты меня вообще слышишь? Закрыли тему. Пожалуйста, не нужно об этом. У Хёнджина начинала болеть голова каждый раз, когда они сталкивались в споре. Его бросало в дрожь от мысли серьёзно поссориться с Минхо. Он дорожил им, дышал и жил только им. Старший был последним человеком, с кем хотелось портить отношения. Для Хёнджина легче было бы просто исчезнуть, стать невидимым, но только не ссориться, не выяснять отношения и спорить. Пусть Ли останется для него островом, где тепло, уютно и безопасно. Пусть лучше никогда из его уст не будут звучать рассуждения о его муже. Ему бы хотелось, чтобы рядом с ним существование супруга просто исчезало, и было только счастье. — Как скажешь. Но у Минхо глаза горели злостью и желанием вытянуть Хёнджина из этого дома. Принять чужое смирение и трусливое желание пустить всё на самотёк он просто был не в силах. Ему наперекор всему миру хотелось бы спорить, убеждать его сделать хоть что-то или позволить это ему. Ему было мало быть просто фантазийным миром о счастьи для Хёнджина. Ему хотелось стать настоящим миром. Но его руки были связаны. Освобождать кого-то из оков против воли было бы глупо и неблагодарно. Он принимал чужое желание ничего не делать. Из уважения и страха навредить, но попыток настоять на своём не оставлял ни сейчас, ни позже.

***

— Можешь мне сказать, на кой чёрт ты купил себе ещё один парфюм? Тебе мало остальных? Хёнджин тяжело вздыхает и морально готовится к новой ссоре. Хотя это стало их привычным общением. Настолько привычным, что он уже в боевом настроении ещё задолго до прихода мужа и только гадает, что в этот раз того не устроит. Пальцы разгладили складки на чужой подушке. Они готовились спать, и пока мужчина переодевался в пижаму в гардеробной, Хван расстилал кровать с особой педантичностью. Ровно отодвинул одеяло, взбил подушки, разгладил ткань и использовал парфюм для текстиля, потому что мужу нравится запах орхидей и ровные углы в расправленной постели. Чтобы всё было идеально. Вплоть до идеально выглаженной пижамы самого Хёнджина. Красивая картинка радовала не только глаз, но и самолюбие. Идеальный, молодой и привлекательный супруг, чистая спальная комната, как с картинки журналов о домашнем уюте, приторный запах орхидей и приглушённый свет. Желательно, чтобы ни пылинки, ни складки. Как плоское изображение фотографий роскошной жизни. Настолько идеальное, что кажется искусственным. — С чего это ты решил, что это оправданная покупка? Куда ты их собрался использовать? Мужчина появился в спальне с флаконом новых духов. Хван купил их ещё вчера, когда ему позволили прогуляться по торговому центру и порадовать себя новой одеждой. Каждая вещь была обговорена, и, покупая это, он знал, что придётся выслушать. Впрочем, не было никакой разницы, купил бы он их или нет. К чему придраться — всё равно бы нашлось. А так хоть душа радуется. — Зачем они тебе? — Понравился запах. Хван пожал плечами и выпрямился, закончив с постельным. Его лицо оставалось спокойным, когда мужчина же только больше краснел, а его рот искривился в оскале. Чужая невозмутимость бесила его, но Хван ничего не мог поделать с собой. Гнев мужа стал обыденностью, уже не тревожащей его. Просто тем, что нужно переждать. Вроде как почистить зубы. Ничего примечательного и происходит каждый день. — И куда ты будешь его использовать? Мы не обсуждали эту покупку, но ты всё равно набрался наглости купить это. Просто потому что понравился запах! Почему ты решил, что имеешь на это право? — А почему нет? Может, мне спрашивать у тебя ещё, какие трусы мне носить и когда ходить в туалет? При всём своём плачевном положении Хёнджин не хотел давать этому человеку всю власть над собой и полностью покоряться. По правде говоря, его язык развязался благодаря Минхо. Раньше он вряд ли стал бы спорить с мужем и уж тем более показывать свой характер в таких ситуациях. В ситуациях, когда тратил его деньги против его разрешения. Но своих у него и не было. Зарабатывать их ему запретили ещё год назад. Минхо словно дал ему какую-то силу и вернул былую уверенность. А возможно даже веру в то, что просто так на улице он не останется. Хоть Хёнджин и не был уверен в том, что ему бы стоило подать на развод, но, словно ощущая какую-то возможность отступления, опору, он был не так напуган мыслью, что супруг сам его бросит. Если раньше он был предельно осторожен в своих словах и действиях, то сейчас как будто у него был запасной вариант. В голове звенело «А гори всё к чертям, меня всё равно подхватят». Хотя они почти не обсуждали с Минхо вариант жить вместе, но Хван не сомневался, что не останется один. Снова наивно верил. Звонкая пощечина разрезает напряжённую тишину. Хёнджин шокировано и дезориентировано после удара садится тяжёлым грузом на идеально расстеленную кровать. Прижимает ладонь к горящей щеке и не находит в себе былой смелости поднять голову и посмотреть в глаза мужа. Всё желание сражаться за свою честь смело одним ударом. Это не впервые, но каждый раз заставляет его опуститься вниз в своих ожиданиях от самого себя и заткнуть рот. Больно, унизительно и мерзко. Это всё, что он чувствовал каждый раз. Пытаясь показать свои зубы, вырвать себе хотя бы кусочки свободы и вернуть того прошлого смелого Хёнджина, он всегда обжигается о тяжёлое давление статусного, властного супруга и падает на землю, уже даже не скуля от боли в перебитом хвосте. — Если я захочу, то будешь. Не забывай, кто ты без моих денег. Просто мусор на улице. Там же я тебя и подобрал. Хёнджин слышал своё сбивчивое дыхание и ощущал, как дрожит его тело. Ему захотелось вдруг заплакать от обиды и боли. Мужчина навис над ним и долго молчал, словно наслаждаясь уязвлённым состоянием младшего. Хвану пришлось приложить немало сил, чтобы не дать волю чувствам от жалости к себе и не упасть в слезах в подушку. — Расстели постель правильно. Ты можешь хотя бы это сделать как надо? Какой же бесполезный. Голос мужчины стал низким, шипящим и сочился желчью, злобой и отвращением. Первые слёзы потекли по лицу Хёнджина, когда дверь в спальню с грохотом захлопнулась.

***

Хёнджин знал, что синяк на его щеке будет вызывать вопросы у Минхо. Плотный тональный крем не так уж и плохо справился со своей работой, за исключением того, что было видно само средство. Оставалось надеяться, что под ярким палящим солнцем это будет не так заметно. Но он всё равно нервничал, когда выходил с двумя чашками свежего кофе на веранду. Минхо стриг декоративную изгородь, и через кухонное окно парень видел, как часто тот бросал взгляды на дом. Он работал уже два часа, но они всё ещё не виделись. Хёнджин приветливо улыбнулся, когда встретился глазами со старшим. Оставив большие садовые ножницы на газоне, Минхо направился к нему, на ходу снимая перчатки. Его лицо было взволнованным, и оно не странно. Хван совершил оплошность, когда проигнорировал шквал сообщений вчерашней ночью. Его состояние совершенно не располагало к беседе. — Привет. Почему без головного убора? Только утро, а уже солнце жарит. — Привет. Минхо проигнорировал его слова и принял из рук чашку, как бы невзначай касаясь его ладоней. Они старались не позволять себе вольностей во дворе. Как минимум потому, что территорию время от времени навещала охрана благоверного супруга. Простые разговоры ещё можно было объяснить и как-то выдержать наказание за них. Минхо внимательно посмотрел в его глаза и слабо, плохо скрывая волнение, улыбнулся. — Всё хорошо? Ты не отвечал. — Да, просто уснул раньше. Даже сам не понял, как так получилось. Лицо старшего против воли выдавало беспокойство. Его глаза сузились в пристальном прищуре. Чашка слегка звякнула, когда её поставили на стол. Хёнджин ощутил, как сдавило лёгкие от волнения и медленно, стараясь держать лицо, сел в плетёное кресло. Кофе оказался ужасно горьким и горячим, но даже здесь он сумел не выдать ни одной эмоции. Их взгляды встретились, и Хёнджин улыбнулся. Но когда Минхо вдруг наклонился к нему, то невольно вздрогнул. Чужой палец мазнул по его щеке, стирая плотный тон и освобождая синеватый цвет кожи. Младший виновато поджал губы, с напряжённым ожиданием смотря в глаза напротив. Густые брови Минхо сошлись на переносице, голос словно стал на тон ниже. — В этот раз тоже глупо ударился? Даже интересно, какая теперь удивительная история меня ждёт. В его голосе скользнула раздражённая насмешка. Хёнджин поставил свою чашку на столик. Сил улыбаться больше не было. Его вообще словно разом покинула способность выдерживать маску спокойствия. Ощущение близкой бури усилилось. Разум судорожно перебирал варианты спасения. Взгляд Минхо потяжелел. Тот сложил руки на груди и смотрел выжидающе. Хван ощутил жуткую усталость от всего, что происходило в его жизни. Чувство тяжести лжи, которую он с недавних пор удвоил, когда начал врать и Минхо, стало больно давить. С пухлых губ сорвался тяжёлый вздох. Его настигла острая потребность облегчить свой груз, освободиться от оков вранья хотя бы где-то и начать распутывать этот клубок. Неважно даже, что Минхо и так догадывался о том, насколько глубока яма под названием «брак Хван Хёнджина». — Давай поговорим не здесь. Пошли в дом. Минхо послушно последовал за парнем, но Хёнджин всё ещё ощущал, как горит его спина под тяжёлым взглядом старшего. Оборачиваться не хотелось. Не было никакой уверенности, что он не сломается, как только увидит чужие глаза. Он был так слаб перед ним. Настолько, что эта слабость могла разбить его. Больше, чем тот страх, что он испытывал перед мужем. Было такой глупой ошибкой начать врать Минхо, словно он не знал, что придётся столкнуться позже с выяснением отношений и разговором по душам. Дом встретил их приятной прохладой. За недолгое пребывание на улице Хёнджин уже успел вспотеть, и маленькие капельки пота проступили на висках. Хотя он не был до конца уверен, виной ли тому палящее солнце августа или всё-таки тяжёлый взгляд Минхо и предстоящий разговор. Они остановились в широкой гостиной, залитой яркими лучами из окна. Светлые тона мебели и стен визуально добавляли больше освещения. Если глубоко задуматься, то можно представить, что это парадный вход в рай. Но раем этот дом для Хёнджина не стал и, наверное, никогда не смог бы стать. Минхо отказался сесть. Он опёрся поясницей о спинку дивана, и Хван нервно двинулся вдоль комнаты. Ему было не совсем понятно, с чего начать разговор и что вообще хотелось сказать. Глубоко задумываться не было никакой необходимости, чтобы признать всю значимость Минхо в его жизни. Тот появился как луч надежды, спасение в самый тяжёлый момент и продолжал удерживать на поверхности вот уже почти шесть месяцев. Довольно маленький срок для большой любви, но Хёнджину казалось, что именно в этом чувстве он и утонул. Он мог быть уверен, что Минхо поддержит его, защитит и всегда будет рад помочь ему. Был уверен, что его чувства также сильны, и в случае необходимости Минхо бы принял его с небольшими пожитками на пороге своего дома. Но червь сомнения грыз его, и, уже однажды обжёгшись, Хван не хотел вновь бросаться в омут с головой, чтобы позже вновь тонуть, захлёбываясь в слезах. Такого нового удара он бы не выдержал. Тем более, от Минхо. Особенно от него. Страх сковывал любую его вероятную попытку оставить этот дом и изменить свою жизнь. Даже если не с Ли, а самостоятельно. За два года брака он ощущал себя почти пустым, почти сломленным и напуганным неизвестностью этой жизни до невозможности. Хотя ему всегда казалось, что тяжелое и бедное детство изрядно закалило его дух. — Я не знаю, с чего начать — Хёнджин остановился у окна и, обхватив себя руками, уставился на огромный двор. Такой пустой, искусственный и наполненный бессмысленной роскошью. Как вся его жизнь в браке. — Начни хотя бы с подозрительных историй о твоих синяках и ранах. В голосе Минхо не было ни язвительности, ни требовательности и уж тем более не было грубости. Напротив, он мягко, но прямо подтолкнул его к началу непростого разговора. Хёнджин прикрыл глаза и поджал губы. Как бы ему хотелось, чтобы этот разговор закончился хорошо. Он был готов обратиться к богу, если тот услышит его молитвы и исполнит просьбу. Горький опыт показывал, что его мольбы никогда не доходили до небес. — В первый раз он ударил меня где-то месяц назад. Тогда не осталось особого следа и скрыть его удалось без проблем. Ему не понравилось, что я не расстелил постель должным образом. А раньше такого требования у него не было. Я стал спорить, и это стало ошибкой. В общем-то, так я и получаю новые травмы. Мне стоит его просто выслушать и согласиться, а не пытаться защитить себя. Хёнджин не уверен, но ему кажется, что челюсть Минхо сжимается до скрипа зубов, а его лицо мрачнеет так, словно на него падает глубокая тень в столь яркой комнате. Он и раньше видел раздражение на его лице, но сейчас тяжёлая аура нешуточно заставила напрячься. Старший очевидно злился. Ему не нравилось то, что он слышал. Его движения стали резкими, и Хван невольно вздрогнул, когда Минхо двинулся к нему. Но плохих намерений в его действиях не было. Он остановился в метре от младшего и зло поджал губы, внимательно всматриваясь в черты лица. — И тебе нормально это терпеть? Почему ты вообще мне не говорил, что его тирания зашла ещё дальше? — Я… боялся? Лицо Минхо исказилось в смятении и удивлении. Он замер, словно и не дышал, и свой вопрос задал не сразу. — Чего? — Не знаю… Рассердить тебя? Спровоцировать тебя на какие-то действия? Хёнджин видел, как менялось лицо парня буквально за секунды, словно не могло остановиться на одной эмоции. Он не знал, что именно его ответ вызвал в душе Минхо, но по тому, как заострились черты его лица, понимал, что слова отразились неприятным уколом. От смятения, удивления и до непонимания и злости. Минхо сделал пару шагов назад. Между ними повисла тяжёлая тишина. Прочитать, о чём думал Ли, всегда было сложно, а сейчас, когда его лицо приняло ровный, беспристрастный вид, это и вовсе показалось непосильной задачей. Захотелось подбирать слова с особой осторожностью. — Что ты имеешь в виду? — Тебя злило, что он ограничивал меня. Я не хотел, чтобы твои слова превратились в действия. К чему это приведёт? Ты останешься без работы, а я буду здесь один взаперти, без возможности увидеть тебя. Минхо тяжело вздохнул. В одном вздохе можно было услышать и раздражение, и усталость. Хёнджин подумал, что происходящее порядком измотало не только его самого. С одной стороны, он не раз рассуждал, что Минхо ситуация в его семье должна была мало касаться, если их отношения не претендовали стать серьёзными. А более высокого уровня для них Хван не видел. Это казалось невозможным. И было много факторов, доказывающих это: собственные сомнения, страхи, деспотичное поведение мужа, запутанность в этих отношениях. Он бы хотел найти ответы, чтобы кто-то просто сказал ему, что делать, и повёл за собой, а не самостоятельно пытаться сделать правильный выбор. — Ты не думал уйти от него? Ко мне. Развестись с ним и жить со мной. Тебе плохо здесь, и, очевидно, ты его не любишь. Что тебе мешает быть полностью со мной? Впервые Минхо задал эти вопросы прямо. Раньше он, словно бы опасаясь спугнуть или получить отрицательный ответ, лишь мягко вёл Хёнджина к этой мысли или намекал о своём желании быть с ним. Не хватало смелости или уверенности. Но сейчас Хван видел напротив глаза, полные решимости и надежды. Его сердце сжалось, в груди закололо, а запутанный клубок вовсе не приблизился к концу. Показалось, что стало только хуже. Он хотел быть с Минхо. Конечно, хотел! Но вдруг всплыло столько «а если…». К тому же, так долго сравнивая себя с птицей в клетке, он вовсе забыл, что такие птицы рано или поздно разучиваются летать, и сейчас он ощущал себя так же. Словно свободы никогда не было и не будет. Крылья атрофировались, и сделать шаг вперёд — равносильно упасть в пропасть без возможности взлететь. Он верил Минхо. Всем сердцем верил, но не верил в себя. И это была главная проблема их отношений, заведомо обречённых на провал. Ли поджал губы, а взгляд поблёк, когда он увидел неуверенность на чужом лице. Казалось, ответа ему уже не надо. Он читал его по эмоциям Хёнджина, но парень всё равно проговорил. — Это невозможно. Я не смогу выйти за порог этого дома. Если бы у него было больше решительности, смелости и сил, он бы объяснил Минхо, что тот ни в чём не виноват. Дело не в деньгах, не в неуверенности в Ли, не в том, что его чувства недостаточно сильны. Дело только в нём. В его страхе и привычке быть жертвой, запертой в клетке, увы, уже даже не золотой. Он не заслужил Минхо. Хёнджин устал бежать от чего-то всю свою жизни. Устал пытаться обрести что-то лучше, чем было у него в детстве. Устал бороться за себя и устал мечтать о светлом будущем. Однажды он уже доверился тому, кто обещал ему всё дать, и очень сильно ошибся. Минхо стал надеждой, но надежды имеют свойство блекнуть. Возможно, найди он в себе достаточно смелости или вспомнив себя, когда-то отчаянного в борьбе за свою свободу, он бы ушёл с Минхо прямо сейчас. Но он стал слаб, зависим от страданий и так устал. Было лучшим решение прекратить это. И Минхо словно поняв его последнюю мысль произнёс: — Значит… ты выбираешь его? Хёнджин промолчал. Он отвёл взгляд, а потом и вовсе отвернулся к окну, сильнее прижав руки к груди, словно обнимая себя. Пришлось зажмурить глаза и закусить губы, чтобы слёзы бессилия позорно не полились прямо на виду у Минхо. Конечно, это не было его выбором, но и пойти вслед за Ли он не мог. Старший вышел из этого дома сам, хлопнув дверью, и Хёнджин знал, что это в последний раз, когда он его видел и говорил с ним. За эти шесть месяцев он понял, что Минхо не тот, кто принимает разбитое сердце спокойно и смиренно. Вечером его жизнь превратилась в былую рутину, и больше света в ней не осталось. Лучик надежды и спасения погас. Хёнджин покорно разогрел ужин, расстелил правильно постель и приготовил для мужа пижаму. Он даже не стал спорить, когда супруг возмутился тем, что Хван купил отвратительно пахнущий гель для душа. Хотя использовали они его уже давно. Лишь согласился и пообещал завтра купить новый. Ощущая себя окончательно сломленным, ему оставалось лишь полностью принять правила этой игры, если не хотелось усложнять своё существование в этом доме. Словно в благодарность за покорность муж перед сном даже соизволил поделиться с ним происходящим на работе, а позже вскользь с досадой сообщил, что придётся искать нового садовника. Минхо уволился.

***

Хёнджин потерял себя. Именно так ощущались последующие дни после разговора с Минхо. Словно это высосало из него последние силы на борьбу. Он самостоятельно перечеркнул возможность выбраться из клетки, и это мучило его ещё сильнее. Сомнения в собственном выборе душили, но вместо того, чтобы совершить попытку всё исправить, он лишь покорно склонил голову перед своей судьбой и принял её правила, где он оказался полностью во власти своего мужа. Теперь казалось, что нет никакой возможности отступить назад, всё изменить. Верёвка на шее перекрыла воздух полностью, и виноват был лишь он. Вообще, всему виной был только он, его наивность, глупость и страх всё изменить. Уже давно он плыл по течению. Ещё с момента, как выбрался из родительского дома, он позволил судьбе вести его, наивно полагая, что она не заведёт его в мрачный лес человеческих грехов и мук. Но вот он в этом доме, в собственном аду, и дьявол носит имя его супруга. Ему понадобился месяц, чтобы уничтожить свою гордость до капли и покориться чужой воле. Больше никаких споров и попыток защитить себя. Он стал идеальным мужем, именно таким, каким его хотели видеть. Кротким, покорным, без голоса. По крайней мере, это действительно остановило побои и немного ослабило поводок. Теперь он мог самостоятельно решать, необходим ли ему новый парфюм или футболка. Он мог даже купить новый объектив для камеры. Правда во всем этом, казалось, не было никакого смысла. Прежние увлечения стали пресными, вымученными и никакого удовольствия не доставляли, а быть красивым не хотелось даже для себя. Не ощущать себя человеком стало привычным. О Минхо больше ничего не было слышно. Ни он, ни сам Хёнджин не осмелились написать хотя бы одно сообщение. Хван не был уверен, что он вообще имеет на это право. Он чётко понимал, что задел чужие чувства, и стыд за это мучил его. И ему бы не удалось не впасть в отчаяние при разговоре с Ли. Этого не хотелось. В унижении просить его принять назад, спасти его, забрать к себе было слишком даже для теперешнего Хёнджина. В любом случае, спустя месяц ему удалось свыкнуться со своей ролью. Так ему казалось.

***

Хёнджин пытался проявить активность или хотя бы сделать вид заинтересованности в том, что с ним сейчас происходило, но его неумолимо клонило то в тошноту, то в слёзы. Пришлось закрыть глаза и попытаться абстрагироваться, заставить себя перетерпеть, отправить сознание куда-то за пределы этой спальни. Его пальцы слабо касались чужой спины в попытках создать видимость горячего ответа на ласки. Лежать бревном было не лучшей идеей. Кажется, ему даже удалось пару раз застонать. Протяжно, тонко, как в порнофильмах, и так же фальшиво. Чужие поцелуи обжигали кожу, но оставляли после себя клеймящий след. Касания отравляли, ощущались как удары хлыста. Всё его тело принимало ласки как пытку, но он терпел. Непонятно, ради чего, но терпел. Слышал, как внутри что-то надламывалось с каждым новым засосом, касанием и поцелуем, но терпел. Его выворачивало наизнанку — не то уничтожало, не то превращало в кого-то, далёкого от самого себя. Это могло бы напугать, но Хван больше не обращал внимания на то, что с ним происходило. Принимать всё стало привычкой. Мужчина двигался в нём медленно, растягивая собственное удовольствие, и, кажется, его совершенно не заботил слабый отклик от Хёнджина. Он стонал, кряхтел и шипел ему на ухо. Его пальцы сжимали бёдра парня до мгновенного образования синяков. Не страшно. Его игрушка, ему решать, что с ней делать. Хван ощущал, как кипящая масса из ненависти, гнева и отвращения добирается до его горла. Абстрагироваться не получалось, терпеть было сложнее с каждым новым толчком. Его руки сжались в волосах мужа, а глаза распахнулись. Как же мерзко, гадко и больно. Его не слушали, когда он просил быть осторожнее, медленнее. Ему не дали время привыкнуть, не заботились о его удовольствии. Как кукла, которую только лишь трахать. Его не любят. Он трофей. Образ Минхо всплыл в голове. Память о его поцелуях сохраняла рассудок в такие моменты, но в то же время что-то в нём пробуждала. Его это переворачивало, словно пыталось разбудить того Хёнджина, который не смог бы позволить случиться такому. В попытках отстраниться от происходящего Хёнджин ушёл глубоко в свои мысли. Его тело не было способно не чувствовать, что с ним делают, и это смешивало его чувства, зажигало их. В голове врассыпную разбежались вопросы. Они топили его, такого слабого, неуверенного и податливого. Словно стремились ему вернуть память о том, кем он всегда хотел быть и кем был. Что он делал? Как он вообще мог позволить случиться этому? Неужели он настолько жалок, что позволяет такому происходить с собой? Разве он об этом мечтал? В висках пульсирует. Он не знает, как долго это происходит, но, когда ощущается очередной болезненный толчок, терпение заканчивается. — Погоди, дай я... Позволь поменять позу. Его слышат не сразу, но стоило хотя бы попытаться улучшить своё положение. Если сил терпеть это не оставалось, то стоило попробовать переиграть всё в свою пользу. Всё ещё мерзко, но можно сделать более терпимо. Он нависает над мужчиной, а грубые ладони того сжимают мягкие бёдра, на которых уже не осталось живого места. Двигаясь в собственном темпе, Хёнджин заставляет болезненные ощущения отступить. Становится даже приятно. Не хочется смотреть в глаза напротив, но низкий голос просит об этом. Он требует, приказывает смотреть ему в лицо. Хёнджин делает. Всё для удовольствия мужа, не так ли? Всё как он хочет. Только бы это облегчило участь. Но видеть его лицо вовсе не легче. Под закрытыми веками Хёнджин даже не осмелился бы представить образ Минхо. Это бы значило опорочить его, испачкать в такой грязи. Слишком дороги были воспоминания о нём и совместных мгновениях, чтобы позволить разуму создавать картинки с ним во время такой муки. Чужое лицо ненавистно, вызывает отвращение больше, чем сам Хёнджин у себя же. Оно искажается в удовольствии, а парень слышит, как скрипит его собственная челюсть от силы сжатия. Ладони скользят от груди к чужой шее, управляемые только импульсом. Ярость вскипает и бурлящими потоками рвётся наружу. В конечном итоге, он должен защитить себя. Это больше невозможно терпеть. Мерзко до невозможности. Его длинные пальцы сжимают чужое горло неожиданно даже для самого себя. Совсем несильно, и мужчина под ним протяжно стонет, принимая жест за сексуальную игру. Хёнджин чувствует, как чужое тело напрягается. Пальцы сжимают сильнее. Дыхание мужа становится чаще, его глаза закрываются, и Хван знает, что так приближается его оргазм. Разум требует прямо сейчас убрать руки от чужой шеи, а ненависть стучит по вискам и управляет им. Тело под ним вдруг хрипит. Чужие руки цепляются за ладони, глаза в шоке широко открываются. Мужчина дёргается под ним, сучит ногами по постели. Он смотрит прямо ему в глаза, и Хёнджин даже не знает, насколько жуткая улыбка расплывается на его лице. Улыбка, полная удовольствия. Он смотрит в лицо супруга с жадностью, пытаясь запечатлеть лицо умирающего человека в памяти. Ему нравится то, что он видит. Мышцы в его теле напрягаются до уколов боли и дрожи, но Хёнджин ни на мгновение не ослабляет хватку. Мужчина стремится скинуть его с себя, выгибается под ним и подкидывает в угрозе вот-вот выиграть схватку. Но пальцы вцепились в шею так крепко, как челюсти дикого зверя в свою жертву. Простыни мнутся под ними, и в панических попытках вырваться из-под чужих рук мужчина отчаянно колотит пятками по мягкому матрасу. Слюна растекается по его щекам, пачкает руки Хёнджина, и слёзы скапливаются в уголках выпученных глаз. Пару раз Хван глупо и неловко бьётся головой о стену, когда, казалось бы, мужчина прямо сейчас выскользнет, но он лишь сильнее давит на шею уже собственным весом, от напряжения дрожа до скрежета зубов. Собственные вены набухают под кожей, а капельки пота стекают по вискам вниз, к ключицам. Становится дурно, но ярость застилает глаза, разум, вселяет в него нечеловеческие силы. И кто бы мог подумать, что человека так сложно задушить. Благо, его супруг не отличался особо мускулистым телом и в панике растерял всю способность бороться за свою жизнь по-настоящему. Он царапал Хёнджина, пытался дотянуться до лица, вскидывал всё тело вверх и упирался пятками в кровать в попытках перевернуться, но всё было тщетно. Хруст трахеи ощущается как мелодичный щебет птицы. Тело под Хёнджином всё ещё противится, неприятно хрипит, шипит. Глазные яблоки словно грозились вот-вот выпасть. Насколько же чужое лицо отвратительно и насколько же оно прекрасно, когда синеет. Оно искажается в гримасе ужаса, отчаяния и медленно принимает свою посмертную маску. Глаза наливаются кровью от лопнувших сосудов, а из широко открытого рта вырывается и тонет в обилии слюны протяжный хрип. Мучительная смерть. Хёнджину нравится, как горячо любимый супруг смотрит ему в глаза до тех пор, пока его тело не теряет способность бороться. Совсем скоро он больше не хрипит, руки безвольно падают на постель, и ноги больше не стучат похоронный марш по кровати. Широко открытые глаза всё ещё смотрят на него, но становятся стеклянными. В них даже можно разглядеть собственное отражение. Хван ещё минуту сжимает чужое горло, словно опасаясь, что мертвец оживёт, а потом тяжело выдыхает. Пальцы онемели, а мышцы рук заныли от напряжения. Всё его тело вдруг показалось слабым и ватным. Кожу покрыл липкий пот, и его бросало то в холод, то в жар, а дыхание сбилось как при беге. Но, в отличие от собственного тела, до его психики ещё не добралось осознание происходящего. С беспристрастным лицом Хёнджин голышом пересёк комнату и закрылся в душе. Горячая вода больно обжигала царапины на кистях и плечах. Он даже не знал, что его успели поцарапать. Тело словно на время потеряло способность ощущать хоть что-то, а сейчас всё, что он упустил, разом навалилось на него. Впрочем, это даже не было важно. Закрыв глаза и прислонившись к плитке, ему хотелось облегчить своё состояние. Внутри было пусто. Всё, что произошло минуту назад, всё ещё оставалось лишь образом в голове. Страной картинкой, созданной его разумом в попытках отстраниться от секса с мужем. Такого не могло случиться в реальности. Ему бы хотелось в это верить, но глубоко внутри голос маленького, напуганного ребёнка кричал, что он только что убил человека. И Хёнджин рухнул на колени, содрогаясь от рыданий. Всё было так. Он только что собственными руками задушил своего мужа. Прямо сейчас в их спальне, в их кровати лежало его тело. Ему не нужно было даже идти туда, чтобы убедиться в этом. Как бы не хотелось превратить это в страшный сон, но это было ужасной реальностью, а не плодом его больной фантазии.

***

После душа Хёнджин вернулся в комнату. На влажное тело он кое-как натянул одежду и спустился в гостиную через вторую дверь. В голове всё ещё было пусто за исключением осознания, что он только что совершил убийство. Оно светилось как неоновая вывеска в тёмном и безлюдном переулке. Что делать в такой ситуации, Хёнджину было неясно. Звонить в полицию страшно. Тюрьма для него казалась ещё хуже, чем этот дом. Его метало от ужаса до смирения. Беспокойно ходя вдоль комнаты, Хван даже не заметил, как его лицо вновь намокло от слёз. В руках он крутил свой телефон и беспокойно смотрел на экран, словно рука правосудия самостоятельно позвонит ему и сообщит, что скоро приедет. Пытаться успокоить вновь накатывающую истерику и панику было почти бесполезным делом. Нужно было сделать хоть что-то, прийти к какому-то решению, и, поддаваясь волнению, он всё-таки набрал номер единственного человека, которому мог всё ещё доверять. Не было никакой уверенности, что ему ответят, что к нему приедут и помогут, но не попытаться было бы глупо. На той стороне линии ему ответил сонный и уставший голос. На улице была поздняя ночь. Хёнджин приоткрыл рот, но так ничего и не смог сказать даже после настойчивого вопроса от Минхо. Конечно, тот спрашивал, что случилось. Парень звучал взволнованно, и Хёнджин ощущал такое облегчение, что ему ответили, но его накрыл ужас. Он был не в силах произнести свою проблему вслух, а потом паника заставила его повесить трубку. Минхо перезвонил сразу же, но Хван нервно отклонял вызовы. А что если его телефон прослушивают? Что если Минхо сразу вызовет полицию, когда младший скажет ему об убийстве? Лучше всего попросить его просто приехать, но сказать об этом напрямую он бы не смог. Слишком страшно, что с губ сорвутся другие слова. Дрожащими пальцами он набрал сообщение и сел на диван, уткнувшись в раскрытые ладони. Теперь только ждать. Или Минхо, или полицию.

***

Минхо приехал спустя двадцать минут. Он тяжело дышал, выглядел взволнованным, и на нём всё ещё были пижамные штаны. Хёнджин боялся смотреть ему в глаза. Его лицо опухло от слёз, а тело дрожало как осиновый лист на ветру. Ему бы не удалось ничего сказать прямо сейчас, несмотря на то, что ещё некоторое время назад ему только дай волю излить душу. Было лишь желание уткнуться в чужую грудь и спрятаться в тёплых объятиях. Что он и сделал, с удивлением обнаружив, что Ли обнял его в ответ и погладил по волосам. От него пахло теплом, уютом и безопасностью. Он говорил с ним мягким, тихим и успокаивающим голосом, продолжая гладить по голове, даже не зная истинной причины такого состояния парня. Но ему было понятно, что произошло что-то нехорошее, и Хван усмехнулся от мысли, что Минхо даже не может и в самых страшных фантазиях приблизиться к правде. — Что случилось, Джинни? Он опять ударил тебя? «Лучше бы ударил и избил до полусмерти», — подумал Хёнджин, но не смог произнести ни единого слова. Опять умываясь слезами, он отрицательно замотал головой так, что укол боли прошиб виски насквозь. Как сказать Минхо о том, что случилось, не было вообще никаких идей. Страх душил его хуже контроля уже мёртвого мужа, но ему ничего не оставалось, кроме как довериться Ли. Он как был, так и оставался его единственной надеждой на спасение. Теперь сожаление о том, что тогда он не ушёл из дома вслед за ним, стало ещё больше, и этот груз давил на плечи с угрозой пригвоздить его к земле. Если бы он тогда ушёл, то ничего бы этого не случилось. Неизвестно, как именно всё бы обернулось, но что-то подсказывало, что убийцей он бы себя не назвал. Но теперь ничего не вернуть. Напрасно тратить силы на это «а если бы». Оставалось только попытаться всё исправить. Хотя лишь один чёрт знает, как вообще исправить такое. — Он мёртв, я… Я убил его, Минхо. Найти в себе силы отстраниться от крепкой груди, посмотреть в глаз напротив и произнести эти слова в лицо было непосильной задачей. Его слова приглушались в вороте тёплой кофты, наспех накинутой на домашнюю футболку, но Минхо всё равно разобрал сказанное. Хёнджин ощутил, как тот затаил дыхание и замер. Его больше не гладили успокаивающе по волосам, и ужас накрыл его новой волной. Он зажмурил глаза, ожидая, что вот сейчас его оттолкнут, накричат и оставят одного, а после приедет полиция. Может быть, встряхнут, оскорбят, назовут больным. Да что угодно! Но Минхо лишь осторожно, но требовательно отстранил его от себя и внимательно посмотрел в заплаканное лицо. — Где он? Хёнджин не мог поверить тому, что видел в глазах напротив. Никакого отвращения, ненависти или даже страха. Минхо смотрел на него решительно и всё так же тепло, с нежностью. В нём ощущалось желание защитить его. Как и раньше. Словно бы такое признание вовсе не разрушило его чувства к Хвану. Неужели все сомнения на его счёт были таким беспочвенными и глупыми? Он настолько ошибался? Казалось, в Минхо не было никакого порыва отправить его за решётку или осудить. И Хёнджин, подобно маленькому ребёнку продолжая смотреть широко открытыми, блестящими глазами в лицо парня, указал пальцем на лестницу, ведущую на второй этаж. Там, где была спальня и труп. Проскочила мысль, что лучше бы и правда труп. Будет хуже, если благоверный выжил. — Будь тут. Я посмотрю, что можно сделать. Минхо таким же решительным шагом направился в нужном направлении. Не было в его движениях ничего, что могло указывать на страх или неуверенность. Словно он знал, что делать. И тогда Хёнджин подумал, что, на самом деле, он мало знал о прошлой жизни Минхо. Тот пару раз обмолвился о «дружеских» отношениях с полицией, но, получив поток вопросов, списал всё на банальные штрафы за превышение скорости. Почему-то сидеть внизу в ожидании казалось новой пыткой, и, несмотря на скручивающий желудок страх, Хван последовал на ватных ногах следом. Он застал Минхо стоящим у кровати и смотрящим на искажённое смертью лицо мужчины. Комната наполнилась запахом испражнений. Постельное бельё было испачкано всеми телесными жидкостями. Несмотря на открытое наспех самим Минхо окно, ситуация легче не становилась. Хотя бы только от вида смеси дерьма и спермы. Тошнота подступила к горлу, но, к великому облегчению, Хёнджину удалось с ней справиться. Его муж оставался мерзким даже после смерти. Посеревшее лицо, выпученные глаза и широко открытый рот. Такой точно не смахивал на живого. Этот человек больше никогда не встанет. Разве что только когда на землю опустится зомби-вирус и поднимет всех из могил. И это будет самый отвратительный ходячий труп. От этой мысли Хван вдруг издал нервный, короткий смешок, и Минхо бросил на него вопросительный взгляд. Объяснять ничего не хотелось. Он нервничал. — Я не хочу в тюрьму. — Ты туда и не попадёшь. Там, где садовые инструменты, есть верёвка. Принеси её. Хёнджин молчаливо уставился на парня. Он не мог сообразить, для чего она нужна, но Минхо не торопился сообщать о своих планах. Хван с удивлением обнаружил, что в лице напротив не было ничего, что должно было быть у человека при виде мёртвого тела. Абсолютное спокойствие, уравновешенность и даже холод. Минхо выглядел собранным как морально, так и физически. Он закатил рукава и единственный раз поморщился, когда приблизился к постели и запах сильнее ударил в нос. Словно уже когда-то он имел дело с мертвецами. Вернувшись через несколько минут, Хёнджин обнаружил тело супруга на боку и наполовину свисающим с постели. — Я не уверен, что это хорошая идея, но можно попробовать подстроить видимость самоубийства. Мне нужно время. Подожди внизу. — Я хочу помочь. Минхо посмотрел на него с сожалением. Конечно, он жалел его. Хёнджин чувствовал это. Он несколько раз пытался его отослать из комнаты, считая, что картина слишком травмирующая. Но, стоит быть честным, то, что сделал Хван около часа назад, было ещё более травмирующим. Это уже не сравнится с тем, что происходило сейчас. Тело теперь, казалось лишь, отдалённо напоминало его мужа. Можно было бы даже представить, что это лишь манекен. Минхо распустил моток верёвки и протянул один край парню. Не задавая вопросов, Хёнджин взял её. — Обвяжи ножку кровати со стороны окна. Не жалей верёвки. Её хватит. Так Хёнджин и сделал, пока сам Минхо наматывал петлю вокруг шеи мужчины. Было сложно удержаться от того, чтобы не бросать взгляды на чужие действия. Он всё ещё задавался вопросами как о чужом прошлом, так и об их дальнейших планах, но не был уверен, что вообще готов к ответам. Кажется, хватит с него на сегодня задач для размышлений. Больше он не вывезет. Сравнивая, какой вышла петля Хёнджина, небрежная, но тугая, и какой была Минхо, аккуратной, словно до этого он оттачивал навык в создании узлов, любой малоопытный полицейский скажет, что сделаны они разной рукой. Об этом подумал даже Хёнджин и, судя по взгляду Минхо, не он один. Но никто не сказал ни слова. Вместо этого Ли дал новые указания. Если младший хотел помочь и считал, что способен это перенести, то он позволит ему это сделать. — Нужно будет заменить постельное бельё на чистое, а от этого избавиться. Открой дверь на балкон. Без какого-либо отвращения, с прежним спокойствием и собранностью, но не без труда, Минхо закинул на плечо труп. Мёртвое тело в разы тяжелее живого, несмотря на то, что большая часть жидкость покидает его почти сразу. Ли поморщился не то от запаха и скользнувшего отвращения от мысли про труп на плече, не от тяжести мужчины. Глубокая ночь на улице встретила практически полной темнотой. Идеальное время для сокрытия преступления. Единственное, о чём подумал Ли, прежде чем сбросить тело вниз с балкона. Хёнджин вздрогнул и с опаской посмотрел на кровать, когда она со скрипом продвинулась на несколько сантиметров ближе к балконной двери. Верёвка зашуршала о бетон, когда тело как маятник начало раскачиваться из стороны в сторону. Любопытное желание взглянуть на это было сложно побороть, и Минхо, словно читая это по чужим глазам, отвлёк младшего. — Принеси чистое постельное.

***

Поразительно, что дорогое постельное бельё не горело, а плавилось как пластик. Везде сплошной обман, или же так и должно было быть. Хёнджин не особо хотел вдаваться в такие размышления. Он подкинул в широкую бочку немного дров, предназначенных для их камина. Хотелось больше огня, чем едкого дыма. Их. Как же теперь абсурдно это звучало, когда никаких их больше не было. Где-то за густыми деревьями его муж уже перестал раскачиваться на верёвке. Минхо так и не позволил посмотреть на это, скрыв Хёнджина от этой картины в глубине сада. Они уселись на невысокие садовые стулья, разделив один плед на двоих. Никто не спешил комментировать произошедшее. Хёнджин банально боялся заводить разговор, а Минхо выглядел задумчиво. Тишину разбавлял шелест ветра, треск костра и сверчки. Так много сверчков, что их звук выбивал все мысли из головы. Наверное, это было даже к лучшему. Когда же Минхо заговорил, Хёнджин вздрогнул, словно отвык от голоса живого человека. — Утром мы отправимся в Техас и пересечём границу Мексики. Мы лишь затянули следствие попыткой подстроить самоубийство, но рано или поздно они схватят тебя, а следом и меня. — И что мы там будем делать? — У меня там друзья. Они помогут. Там нас уже никак не достанут. — Конечно. Не достанут, только если твои друзья — это картель. Минхо странно улыбнулся, но Хёнджину всё равно хотелось ему верить. Не только потому, что у него не было другого выбора. Он просто доверял ему. Нельзя было иначе после того, как тот подставил себя и помог ему с телом. Вопросы о чужом прошлом и скрытой жизни всё ещё рассыпались внутри, но возникло ощущение, что теперь он сам тоже полностью часть всего и без ответов от Минхо скоро всё узнает. Впрочем, Хёнджина это совершенно не пугало. Спокойствие накрыло его как пуховое одеяло.