Молния ударяет единожды

      Долгожданный скрип сёдзи сразу оповестил о чужом присутствии. Зеницу в мгновение ока обнажил катану, встав в оборонительную позицию. Знал наперёд, кто сейчас покажется. Напрягся. От былого ребячьего энтузиазма не осталось и следа.       В сапфировых глазах можно отчётливо видеть выгравированные канджи с кричащим обозначением принадлежности к бесовским лунам. Зеницу это совсем не напрягает.       Взгляд насмешлив и чрезмерно высокомерен. Чернильные склеры и криво вырезанные иероглифы зримо уродуют глаза.       Зеницу может чувствовать гнев в каждом нерве своего тела. Он зол. Он действительно зол так, что пространство вокруг вот-вот обратится паром. Гнев скручивается в кулаках, гнев ядовитым туманом покрывает разум мглой. Но Зеницу понимает — сейчас яростные вопли не помогут. Наоборот. Сейчас глупость может стоить жизни. Зеницу не хочется видеть его таким. Хочется сдернуть с себя кожу, но ведь это не поможет. Там в глубине души что-то болит, зудит просто невыносимо.       Похоже, разделить с Кайгаку титул приемника дыхания грома так и останется недостижимой целью.       Несмотря на всё, руку, сжимающую рукоять катаны до посинения запястья, едва, почти незримо, потряхивает от избытка напряжения. Негнущиеся пальцы дёргаются, обтираясь в кровь о стянутые в рукоятях намертво оплётки, выдавая всё скопившееся волнение.       Сердце отбивает дикий ритм, грозя проломить рёбра, когда Агацума видит озорную улыбку на чужом лице. — Явился-таки, сопляк, — скорее утверждает, чем вопрошает, начиная диалог, демон.       В его оскале Агацума узревает столько звериной злобы, что ошарашено замирает на месте, вжимая пальцы в катану с ещё больше силищей так, что кажется — ещё чуть надави — и металл окрасится алым от потуга. — А ты всё такой же. Мелкий, глупый и слабый. Научился чему-то кроме первого стиля? Столпом то хоть стал? Чего молчишь, а, Зеницу?       Какая муха его укусила в этот раз? А что толку спрашивать, та же, что и всегда — с огромным шилом и раздутым самомнением. — А тебе, видать, так и норовится быть заменой самой низкоранговой луне, а, Кайгаку? —прошипел он. — Хах, да ты и дерзить в ответ научился? — удивился демон.       Говорить с демоном глупо. Попытки сожалеть и читать нотации ничего не вернут. Не исправят. Тогда толку ему объяснять? Кайгаку — демон. Зеницу — истребитель. Выводы сделаны, решения приняты.       Не порадовав ответом, Агацума сделал первый выпад.       Опасность Кайгаку была в том, что он очень ме́ток. Если прицелился, то несомненно попадёт, если медлить и не увернуться, то в лучшем случае получишь серьёзную рану, в худшем — потерю сознания. Так было в прошлом, когда Кайгаку был человеком. Когда забавные тренировки, где дедуля погонял их деревянной катаной, могли перерасти в серьёзную стычку. Когда его принципы не были так испорчены. Так было раньше.       Сейчас же малейшая ошибка для Зеницу может стать последней.       Однако не становится. Кайгаку слишком медлителен. Или Зеницу стал ощутимо сильнее или это Кайгаку слаб, что конечно странно для высшей луны, пусть и недавно обращённой. Ну здесь Кибуцуджи ошибся, решив что Кайгаку по силе годится на ранг молодой шестёрки.       Предыдущие демоны — брат с сестрой, которые сражались с Агацумой, были разимо сильнее, разница между ними слишком велика. Кайгаку же и рядом не стоял по силе.       Ответная атака не заставляет себя ждать. Шея врага восстановилась моментально. — Сколько же людей ты съел, падаль?       Угольно-чёрные молнии озарили стены крепости. Одна из них прошлась по щеке Зеницу. Бьёт как плетью. Ощущение не из приятных. Агацума знает, насколько больно могут ударять молнии. Однако, это совсем другое. Удар его едва коснулся, но кожу лица жжёт не хило, будто разъедает изнутри. Зеницу, шипя, кусает губу, чтобы перевести боль.       Чёртовы техники крови. Кайгаку так восхваляется ими. — Разве сила того стоила? Стоила твоей человечности, Кайгаку?       На лице демона возрос победный оскал, когда Зеницу пару раз кашлянул кровью перед тем как контратаковать. Зеницу рассёк этот оскал, а вместе с ним и добрую половину лица.       Демон тотчас атакует в ответ, придётся потерпеть, увернуться в таком положении не выйдет. Меткий удар хлестает спину. Наверняка останется глубокий шрам. Когда Зеницу делает взмах катаны для последующей атаки, то замечает трещины на руках. Огромные трещины, ползущие по кистям к плечу, а оттуда и к лицу. Кожа начинает плавиться. Рассыпаться.       От резкой вспышки боли замедляются рефлексы и мутнеет в глазах. Зеницу тормозит.       Лёгкий заряд электричества игриво пробежал от запястья вверх к позвоночнику, зазывая за собой волну мурашек. Сила этого удара едва ощутима, но Зеницу уже понял, как опасна может быть даже простая атака. Агацума отпрыгивает на соседнюю платформу, а демон, воспользовавшись удачным мигом, оказывается на месте раньше, чем Зеницу успевает среагировать.       Отсечённая кисть руки резко отделяется от тела и глухо шлепается о стену. Зеницу стискивает зубы, тихо завыв.       Раньше Кайгаку мог его сильно долбануть по голове за рассеянность. Сейчас же риски необычайно высоки, чтобы обдумывать каждый удар, слишком пристальная сосредоточенность на боли затмевает все мысли.       Зеницу прыгает дальше. Реакция ещё хромает. Выровнять дыхание для применения стилей кажется чем-то почти неосуществимым. Своего рода догонялки долго продолжаться не могут.       Рано или поздно они столкнутся и Зеницу, вопреки всем рискам, решает взять инициативу на себя, атаковав первым. Кайгаку, не медля, перестраивается, готовый в любой момент ответно вспороть горло.       Одной рукой биться не слишком удобно. В глазах гуще мутнеет от обильной кровопотери. Голова кругом, но Зеницу, разумеется, не подаёт виду. Слышен шорох гета, слышно, Кайгаку сейчас подпрыгнет, доберётся до него и нападёт.       В ушах звенит от слишком ясно произнесённой техники, и от этого голоса у Зеницу до сих пор по раненной спине идут мурашки. Ужас ползёт по венам раскалённой сталью, стоит Зеницу вспомнить, что Кайгаку — демон.       Даже так, у старого плаксиво-наивного Зеницу, язык бы не повернулся его демоном назвать. Обозвать как угодно. Но демон. Демон, чёрт возьми. Само это осознание магнитом тянет колени к полу. Или это техника крови? В любом случае Агацума отчётливо понимает — неизбывное желание расплакаться ему в плечо обладает слишком тягучим соблазном. Даже большим, чем бросить всё и сбежать. Туда где он жил бы в полноценной семье, не боясь смерти каждый час, где все демоны остались бы позади.       Зеницу думает, как было бы здорово — живи они в мире без демонов, в небольшой деревушке. Зеницу думает — как жаль, что он даже не успел попрощаться с внезапно ушедшим дедушкой. Как жаль, что он уже не сможет познакомить Незуко с Кайгаку. Как же, чёрт возьми, жаль.       Зеницу больше не в силах поднять катану против оборонительно стоящего и едко ухмыляющегося Кайгаку. Не сможет. В голове сотни мыслей пробегают быстрее, чем Зеницу смекает, что демон приближается, медленно расстегивая триумфальные минуты.       Зеницу жадно вглядывается в демонические черты лица, готовясь к нападению. Он не помнит, как выглядел Кайгаку будучи человеком. Как выглядели его голубые глаза, какого оттенка была его кожа. Разве что миллион звуков в голове. Бессвязных, громких, бессмысленных. Где Кайгаку также бросается ядовитыми насмешками и напускными изречениями о всей бесполезности Агацумы. Хоть Хайку составляй. Сначала Зеницу игнорировал, молча выслушивал, а затем это стало обыденностью и он привык.       Привыкание приходит просто и быстро, когда неприязнь от сказанных слов заменяет собою чувство привязанности. Потому что так старательно обзывать Кайгаку может только его, как бы ненормально это не звучало. У них всё же одна фамилия. У них одно дыхание. Но разные цели.       Зеницу борется за жизни людей, за мир без демонов. Кайгаку же, борется, чтобы доказать свою силу и значимость.       Как же жалко он выглядит. Как же противно от самого себя становится. Чья-либо жалость к себе вызывала отвращение, сравнимое со вкусом гнилого персика. Зеницу чувствует, как щиплет веки. Кайгаку закатывает глаза и раскатисто смеётся, от него так и веет злобой. —Ты не изменился, Зеницу. Люди действительно не меняются, — невзначай вылетает из чужого рта.       Фоновый гул от бесконечно сдвигающихся стен и коридоров прекращается. И наступает тишина. Вязкая, гнетущая. Кайгаку замахивается и ударяет по груди так, что его когтистая рука проходит сквозь него, оставляя на стене целую палитру из венозных оттенков крови.       Зеницу чувствует, что сейчас задохнётся. Вдох первый, третий, седьмой. Рёбра сломаны, вряд ли хоть одно из них уцелело. Зеницу глухо хрипит, когда раскрошенные кости рёбер вонзаются в лёгкие, когда Кайгаку, вынув руку, облизывает пальцы. Зеницу уже не плачет, он ревёт, сдирая пальцы о пол, окрашивая его кровью. Зеницу давится слюной. Зеницу хочет кричать. Но все звуки из его рта — синхронные хрипы и частое шмыганье носом от нехватки воздуха.       Кайгаку смотрит на всё презрительно, с отвращением, но Зеницу замечает что-то ещё. Что-то, что даёт надежду. Что-то, за что Агацума отчаянно хватается, страшась потери. Потерянное не вернёшь. Но эта жалкая надежда пахнет сумасшествием.       Зеницу встаёт так быстро, что Кайгаку едва успевает среагировать, но вместо атаки грабастает демона во внезапных объятьях. Кайгаку остолбенело глядит на жёлтую голову, мирно покоящуюся на его плече. Это последнее объятие Зеницу. Потому что тотчас же черная сталь вонзается прямиком в сердце. Кайгаку не рассчитывал на такую самонадеянность или вероятнее всего это было наивностью. Его самой идиотской ошибкой когда-либо совершенной. Его последней ошибкой. Глупец действительно ожидал чего-то другого кроме смерти, кидаясь в объятья к демону? Ожидания не оправданны. Реальность бьёт наотмашь.       Тело сползает с плеча, глухим грохотом падая на пол. Его гета с размаху ударяют по щеке безжизненное вместилище, пока Кайгаку оглядывает лицо в поисках последней эмоции, но вместо ужаса читает то ли сожаление, то ли мрачную тоску. Демон смотрит на него с непониманием. Глаза матовые, ни единого проблеска, высохшие слёзы уже растворялись. Этот придурок действительно его любил. Курам на смех. Почему бы ему не издать предсмертный крик, когда Кайгаку пронзит обрубок головы и вырвет его позвоночник.       Демон нащупал в кровавом сумбуре подбородок, надавил вверх и потянул вниз. С хрустом. Поднеся оторванную челюсть с ровными рядами зубов ко рту, прокусил. Клыки Кайгаку крошат в пыль зубы и челюстную кость, которую он жуёт. У Зеницу очень мясистый язык, вкусный. Видимо, в хорошем питании он себе не отказывал.       Сидя на корточках отрывать куски плоти не слишком удобно, поэтому Кайгаку седлает мёртвое тело и, устроившись поудобнее, принимается срывать с него ткани. Ведь вкупе с одеждой, мясо невкусное, поперхнуться можно этой истребительской формой. Ткань слишком плотная, на языке горчит из-за грязи, которую этот сопляк успел собрать, подметая собой пол. Кайгаку нависает над головой Зеницу, точнее над тем, что от неё осталось и прокусывает добрую половину черепа, слизывая остатки языком и с громким хлюпаньем разжевывая комочки мяса.       Добравшись до мозга, демон ест медленно, растягивая удовольствие. Зарываясь клыками в извилины. Когда от головы остаётся только покусанный рубец шеи и скальп с волосами, Кайгаку смотрит на это со стороны. Всё кругом уже в крови: пол, стены и он сам. Ему это зрелище определенно нравится.       Там, где он нанёс ранения раннее — на груди, в сердце и обрубке руки, — появилась тёмная корка засохшей крови. Эта часть вероятно невкусная. Сухая кровь морщит язык. Поэтому её Кайгаку пропускает. Раздев тело до самого торса, он проводит ногтем по грудине, рассекая кожу брюха и высвобождая внутренности.       Каждый кусок плоти на языке остаётся теплым, кровь ещё горячая. Как раскалённый металл. По рецепторам отдаёт сладостью. Кайгаку любит сладкое. Только печень у этого дохляка горькая на вкус. Честно, демон даже не удивлен. Сердце Кайгаку съедает в один заход, мгновенно проглотив, несмотря на его внушающую величину для простой мышцы, гоняющей кровь. Остальные органы извлекаются из тела быстро, и ещё быстрее оказываются съедены.       Как так вышло, что он стал демоном, — об этом Кайгаку даже не думает. Он просто пустил всё на самотёк, когда увидел в глазах противника канджи с обозначением в единицу. Уже тогда пришло понимание, что всё кончено, но Кайгаку слишком жизнелюбивая и пессимистичная мразь, чтобы так просто подохнуть.       Пусть и с позором, но Кайгаку преклонил колени. Чёрт возьми, перед ним весы — на одной чаше гордость и честь, на другой его жизнь. Очевидно, на что падёт его выбор, и с тем напряжением, что Кайгаку испытывал тогда, сомнениям, места быть не могло.       А Зеницу — он ничто, по сравнению с тем, с кем он столкнулся. Зеницу бы вопил от ужаса, будь он на его месте. Зеницу выглядел бы ещё более жалко, чем он сам. Даже от мысли, как бы Зеницу поступил на его месте, становится неприятно. Неприятно с того, что их считали равными. Сравнивали плаксивого идиота с одной единственной катой, и мечника, который освоил почти что все техники дыхания кроме этой единственной.       Какой же абсурд выходит. Зеницу должен был знать, что всю жизнь рядом никого не будет. Все рано или поздно дохнут. Несмотря на это, он нравился Кайгаку. Плаксивый, глупый и невинный. Да, именно, Кайгаку его любил. Раньше — всем сердцем. Сейчас — желудком.