Любовь на троих

Трелони сидел в зале, вальяжно попивая вино из хрустального бокала. Он был окружен влиятельными людьми, прислугой и дорого одетыми дамами. Каждая, зная размеры состояния сквайра, стремилась познакомиться с ним, завести диалог и найти общий язык. Он был мужчиной довольно привлекательным: рост выше шести футов, аристократичные черты лица, длинные пальцы, утяжеленные драгоценными перстнями. Камни сверкали на свету при любом движении. Голубые глаза с зеленоватым отливом свысока оглядывали всех здесь присутствующих. Сегодня сквайр не имел ни малейшего желания говорить о делах насущных со своими знакомыми и обсуждать с напудренными дамами вещи, в которых они абсолютно ни грамма не понимают. Его мысли были заняты проклятым Ливси. То ли вино размозжило его разум, то ли лопнувшее терпение и невозможность более скрывать свои чувства заставили его сделать то, ради чего он вовсю уже приказывал снарядить его экипаж. Он понятия не имел, о чем будет говорить с доктором и как объяснит тому свой полуночный визит, но точно знал, что должен навестить своего приятеля как можно быстрее. В дороге он сильно нервничал. Сквайр потирал вспотевшие ладони друг о друга, без конца поворачивая голову то в одно окно, то в другое. Мелькали дома, таверны и магазины… Он пытался внушить себе, что ему это все очень интересно, дабы хоть на долю секунды себя успокоить. Когда подъезжали к дому Ливси, Трелони, напротив, загорелся желанием как можно скорее объясниться с доктором. Сквайр настойчиво постучал в прочную деревянную дверь. Года четыре тому назад он помогал своему приятелю с постройкой этого имения, с обустройством двора и сада. Когда это все началось? Когда их крепкая товарищеская любовь переросла в любовь высшую? И почему переросла она лишь у одного из них? — Господин Трелони? Так поздно, — удивилась служанка доктора. — Я прошу прощения, мисс, пустите к Ливси? — он щегольски улыбался в привычной ему манере общения с дамами, особенно теми, что были ему для чего-то нужны. — Боюсь, он спит, сэр, — он смущенно покраснела, заглянув в хитро прищуренные глаза сквайра, и улыбнулась, — но, думаю, он всегда будет рад принять вас. Трелони удовлетворенно медленно кивнул и прошел в дом. Ливси был у себя в спальне, по словам мисс, и гость сразу направился наверх по крутой лестнице, изготовленной из темного дерева. Ступени у него никогда не скрипели, потому что были выполнены самыми лучшими мастерами Лондона и тоже не без помощи Трелони. Он шел торопливо, но ноги его слушались с трудом, как во сне, когда ты хочешь убежать от самого мерзкого и страшного чудовища, но бежишь так, будто двигаешь ногами на дне океана. Оказавшись у двери в спальню друга, он остановился, услышав помимо голоса Ливси еще один. Сердце пропустило удар. Доктор никогда не устраивал поздних приемов и никому не позволял ходить к себе в спальню, особенно для простого разговора. «Кто там? и что там вообще происходит?» — гневно подумал сквайр. Его лицо залилось багрянцем, и он с трудом вдохнул полной грудью, а затем прерывисто выдохнул. Он громко постучал, нарочно, желая прервать их непринужденную беседу. — Мисс, я же просил оставить нас, — добродушно и вежливо отозвался Ливси. «Что, черт возьми?!» Трелони бесцеремонно распахнул дверь в спальню и сразу же пожалел об этом. На большой постели расположился доктор и… Смоллетт?! Сердце ушло в пятки и гнев окутал сквайра полноценно. Он, замерев, наблюдал за тем, как двое мужчин в ночных рубашках лежат на постели, улыбаясь и обсуждая отдаленные темы. Дэвид поглаживал щеку рядом лежащего капитана, нежно убирая короткую прядь волос за ухо. — Что этот здесь делает? — грозно сквозь зубы процедил сквайр. Оба встрепенулись и мгновенно отдалились друг от друга. — Трелони, капитан решил вернуться в морскую службу, и мы договариваемся о моей должности судового врача, — пытался сгладить углы док. — Ливси, ты считаешь меня полным идиотом?! Смоллетт молча наблюдал за происходящим, но по его лицу можно было понять, что он проникся презрением к сквайру. — Нам нужно поговорить, Трелони. Доктор, улыбнувшись, кивнул капитану, предупреждая о своем уходе из комнаты, и направился к выходу, утаскивая за собой и сквайра. Они молча смотрели друг на друга с минуту, после чего Ливси неуверенно заговорил: — Мой друг, что с тобой? Ты много выпил? — доктор заботливо взял руки собеседника в свои. — Да, я пьян, — уверенно ответил он, — и я хочу знать, что Смоллетт делает у тебя в спальне в ночной рубашке в полночь? — Я же сказал тебе… — Хватит мне врать, Ливси! — он одернул свои руки от рук собеседника. — Трелони, что происходит? Почему тебя вообще должно это волновать? — док тоже начинал сердиться. — Потому что я… Дьявол! Ненавижу тебя! — Успокойся, черт тебя побери, — процедил сквозь зубы Дэвид, — что — «ты»? — Я люблю тебя. Доволен? — Что? — Ливси тупо уставился на друга, словно тот прилетел с Луны. — Любишь? Что это значит? — А то и значит! Я приехал сюда специально, чтобы сказать тебе об этом а ты… а ты… — Трелони не смог договорить, он громко всхлипнул и развернулся от друга. Ему хотелось бежать прочь из этого дома и никогда больше не возвращаться, забыть свои чувства как самую страшную в жизни ошибку. Вдруг его перехватили за локоть, не давая убежать, с риском сброситься с гладкой деревянной лестницы и переломать себе все кости. — И как давно? — темные глаза Ливси впивались, изучали, словно проводили вскрытие. — Давно, уже много лет. — И ты молчал? — Пусти, видеть тебя больше не желаю! Ни минуты здесь дольше не останусь! Ливси не отпустил, он лишь продолжал все также непроницаемо смотреть, словно что-то обдумывал. — Твои чувства я прекрасно понимаю, но ты тоже по… — Ни черта ты не понимаешь! Неужели моя дружба для тебя совсем ничего не значит?! Ты не обращал на меня внимания столько лет… а стоило появиться этому… индюку, — Трелони говорил все громче и громче, Ливси начал переживать как бы не то что Смоллетт за дверью, а как бы служанка снизу не услышала. Дэвид толком не успел подумать, когда приложил палец к губам Джона, как он иногда делал с капитаном, если тот становился слишком громким, и Трелони тут же замолчал. Доктор, устыдившись своего чрезмерно смелого жеста, сразу убрал руку и сказал: — Я ждал тебя все эти годы, я даже надеяться не мог на то, что когда-нибудь услышу от тебя подобные слова. Так что твои чувства я очень хорошо понимаю, но прошу тебя, никогда больше не называй капитана индюком. — Боже, какими же мы были ослами. Столько лет… Но ведь теперь уже ничего не изменишь, время упущено. Вдруг дверь распахнулась и в коридор высунулся недовольный капитан. — Джентльмены, вы можете с тем же успехом поговорить и внутри каюты, я все равно вас слышу. Они прошли внутрь и наступило неловкое молчание. Ливси боялся даже подумать, что сейчас творилось в голове Смоллетта, но ситуацию нужно было спасать и срочно. — Кхм, друзья, — начал доктор и тут же осекся. «Друзья? В смысле после сегодняшней ночи ни один из них не согласиться остаться со мной вместе? Что ж и будут правы…» — Мне действительно жаль, что вам пришлось сегодня увидеть, услышать… ну не молчите же вы, молю! — Что тут сказать? — подал голос капитан. — Полагаю, со мной покончено? — Что?! Нет-нет-нет, пожалуйста, не говори таких вещей! — Ливси вскинул руки в естественном желании обнять, прижать к себе, но делать этого на глазах у Джона он не рискнул. — Но, Дэвид, а как же я? — Трелони смотрел на него умоляющими глазами. — Очевидно, что Джон, твой лучший друг, и, как я понимаю, любовь всей твоей жизни, должен остаться. Мне же стоит вас покинуть. Надлом в голосе Смоллетта тронул обоих и даже Трелони, которому было не чуждо разбитое сердце, искренне ему посочувствовал. — Не уж то вы уходите? Так просто? Вы что же, Ливси совсем не любите? — Напротив, я люблю его и желаю ему лучшего. Поэтому мне стоит уйти. Не стоит за меня печалиться, я привык к одиночеству. — А меня вы спросить не хотите? Чего хочу я? — доктор встал между ними в недоумении, переводя взгляд с одного на другого. — Безумие, это настоящие безумие, — он бросился к кровати и сел на край, схватившись за голову обеими руками. Джентльмены понимали, что на сегоднейший вечер им достаточно потрясений, и, немного посовещавшись, пришли к выводу, что лучшим решением будет дать всем эмоциям остыть и решить вопрос завтра. Сквайр покинул поместье врача первым, капитан вышел чуть позже, так как ему ещё нужно было одеться и хоть немного привести себя в порядок.

***

Дэвид лежал на своей постели с раскинутыми руками, словно Христос. Голова его болела также сильно, как и сердце, которое будто вырезали острым кинжалом. Но это не самое ужасное. Стыд переполнял аристократа изнутри. Ливси стыдился своей невнимательности, стыдился, что вовремя не увидел в поведении сквайра что-то большее нежели обыкновенную дружбу. Судья стыдился того, что капитан сейчас просто чувствует себя третьим лишним или ненужной вещью. А может он ненавидит доктора и считает его предателем? Но стыд вскоре перемешался со страхом завтрашнего дня. «Что же будет завтра?» — только эта мысль крутилась в голове Дэвида, не давая уснуть и заставляя его сердце биться в разы чаще чем нужно. Он понимал, что вся эта непринужденная атмосфера, которая была у него раньше что с Трелони, что со Смоллеттом, исчезла, словно листья на деревьях в декабре. От того Дэвиду лишь оставалось смотреть в окно и видеть, как солнце медленно, но верно поднималось, освещая спальню врача.

***

Трелони ехал долго и вернулся в своё поместье только рано утром. Его ноги дрожали и совсем его не слушались. Слуги обеспокоенно замешкались возле мужчины, расспрашивая, что же с ним случилось? Но тот лишь отмахнулся от них, не сказав ни слова, чем ещё сильнее удивил своих подчиненных. Дойдя, наконец, до богато-украшенной спальни, Трелони сразу же упал на мягкий, словно облако, матрас, тяжело и часто дыша. Ему казалось, что его переполняют все эмоции мира! И все они были негативными, от них болела голова, ко рту подходила рвота, а в глазах и вовсе кружилось как в бальном танце. А сердце болело так, будто его колотили в грудь не менее ста раз! — Ну что за чертовщина сегодня случилась? — промямлил сквайр. Он мечтал изменить прошлое, не идти сегодня к Ливси, не видеть того с капитаном и жить дальше в сладком неведении и дурацкой надежде на взаимность. Ведь лучше заблуждаться, нежели теперь страдать от реальности, которая бросала мужчину то в жар, то в холод, будто желая довести того окончательно. А страх неизведанности: «Что же случится завтра?» — мучил ещё сильнее. Удивительно что сквайр сумел провалиться в сон даже под такие ужасающие переживания, но он был рад этому, ведь во сне-то никаких переживаний нет, он проведет несколько часов словно в забвении, где переживать о чём-то бессмысленно.

***

Смоллетт тоже долго добирался до своего хоть и скромного, но вполне уютного дома. Он устало протер глаза и посмотрел на себя в зеркале. Волосы были взъерошены, глаза наполнены и страхом, и отчаяньем, и гневом, и отвращением. Одежда его была помята, а его руки тряслись как у какого-то сопливого школьника. Капитан даже не сразу узнал себя в отражении, но, постояв возле зеркала пару минут, он, наконец, пришёл в себя. Пройдя несколько шагов по направлению в спальню, он сел на край кровати и сжал волосы на голове. Кажется, он впервые в жизни не знал, что же ему делать и был в самом настоящем отчаянии. Черт возьми, он впервые испытывал подобное! Боже, даже при самом ужасном шторме, при том сражении с пиратами, он всё равно чувствовал себя уверенно, а сейчас ему было настолько страшно что-либо предпринимать, что было противно от самого себя и своей нерешительности. «Может мне вообще уйти из их жизни?» — эта мысль казалась наиболее правильной, ведь Трелони, знающий Ливси столько лет, наверняка был более удачной партией, нежели он, знакомый с врачом от силы год. Но принимать такие важные решения, не обговорив ничего с Ливси ещё раз, было глупо и жестоко. Потому Смоллетт с камнем на сердце лег на кровать и закрыл глаза, ожидая сна.