Вечер

      Мокрые дороги и грязный снег по краям. Мы вышли из библиотеки, оставаясь приличными людьми. Мы не сближались более, чем друзья. Не думали об этом, наверное. Или думали, если принимать в расчет следующие пару дней и следующие события этого дня.       Мы шли столько, что наступил вечер. Обошли каждый двор. Мы любили заходить туда, куда не следует. Это нас объединяло. В этом была перчинка и уникальность наших отношений — в общем увлечении изучать нетронутые и не представляющие интереса места. Ходить по дворам в городе, куда никто не заглядывает. Для людей не существует мира вне главной дороги. Никто не заглядывает на одинокие пункты выдачи и магазины в недрах жилых домов. Но ведь в этом и есть прелесть, идти и находить что-то такое простое, привычное, но еще никогда тобой не виданное…       Выйдя со дворов, мы сделали фотографию. Отражение в каком-то здании. Леви говорил со своей матерью, а я просто стоял и ждал. Чего только? Что он договорит и мы пойдем дальше? Или его рука в кармане моей куртки заставляла меня ждать чего-то другого? Может переплетенные пальцы в том же кармане уже тогда намекали на что-то большее, чем просто заходную экскурсию по дворам?       В кофейне был торт, фиолетово-голубой. Как будто предвещая мой следующий весьма логичный вопрос:       — Ты би?       Леви не хотел мне отвечать. Очевидно, что мои отпускные фразочки по поводу тотального гейства его немного отстранили.       — Ага.       На этом наш разговор закончился. Мы заказали по эклеру и чаю и сели в углу. Его взгляд занимал меня. Я не могу понять, о чем он думает и куда в следующую секунду повернет наша утихшая беседа.       — Я бы просто хотел себе на день рождения черную атласную ленту. Будет весьма иронично закрыть ей глаза на совершеннолетие.       Леви загадочно на меня посмотрел. Он копошился в своем рюкзаке и вытащил помятую черную ленту.       — Завяжи мне руки.       — Чего?       — Ну завяжи.       — Я не буду этого делать.       — Почему?       Я не знал ответа. Леви взял мои руки и вложил ленту.       — Оберни три раза и завяжи на один узел. Да, теперь еще раз… Смотри.       Он ловко подцепил длинными пальцами конец ленты и потянул на себя. Нехитрыми движениями и изворотами снял ленту. Я следил завороженно. Может, парню не странно уметь выпутывать руки, но я честно не ожидал. Я не знал, как реагировать. Его глаза горели, челка закрывала лоб, налезая на глаза. Я поправил ее. Леви взглянул на меня иначе. Я бы сказал, больше вопросительно, чем в ожидании, но потом он предложил завязать руки мне. Я отчаялся и согласился. Меня будто окутали и не было возможности сбежать. Его руки ловко повязали ленту, а голос завораживал, предлагая инструкции по выпутыванию. У меня не получалось, и я запросто сдался. Мне было стыдно перед ним с завязанными руками, и он это чувствовал. Я знаю, что чувствовал, я видел его взгляд и слышал этот вопрос.       — Почему у тебя уши красные?       Я смотрел насмешливо: словно он не понимал, почему они красные. Или же не понимал? Но чувствовал. Я это знаю. Его зрачки были расширены, и глаза казались черными. Это был самый первый знак.       Гарри Поттера мы договорились смотреть еще месяц назад. Наши графики освободились для лишних 4 часов в день. Он приходил ко мне домой.       Он приходит и сразу заваливается ко мне в комнату. Там было много книг и телевизор. Собственно, именно по нему мы и собирались смотреть первую часть. Философский камень, да? Да.       Предварительно швыранув все с кровати на пол, я пригласил его садиться, а сам ушел делать чай и сыпать в тарелку печенья. Когда вернулся, на телеке фильм уже был поставлен на паузу.       Начали смотреть мы в предвкушении. Все понимали, что дома никого нет, что никто из нас явно не против того, чтобы задумываться над этим фактом. Над тем, что дома мы одни. Что перед нами фильм. Что на его середине он головой лежал на моих коленях, а я боялся пошевелиться. Со мной это происходило в первый раз. Я что-то чувствовал, когда он вот так лежал. Чувствовал, когда он смотрел на меня со своего положения, а я боялся взглянуть в ответ. И вот он отворачивался, а я смотрел на него. Я осмелился убрать волосы с его лица, и это были самые гладкие и приятные на ощупь волосы с моей жизни, и в этот момент он обернулся. Я не знал, куда себя деть. Моя рука лежала на его плече, но он взял ее в свои руки и начал перебирать костяшки пальцев. Я честно признаюсь в том, что возбуждался. Он массировал мою руку, легонько поглаживая, накрывал второй рукой и снова начинал сводить меня с ума, даже не смотря на меня. Мы упулились в экран, словно ничего не происходит. Так и должно быть. Все нормально.       Другое дело, когда ты сам берешь его руку. На это я набирался смелости двадцать минут, если судить по таймеру. Леви успокоился, не трогая меня, не желая вызывать дискомфорт, но мне понравилось. Это так. И не заметил он только потому, что все это время даже не взглянул на меня. А после моего прикосновения сейчас очень даже. Он отвлекся от просмотра, повернулся целиком ко мне и все внимание направил на мои руки. Я все еще очень «внимательно» наблюдал за происходящим на экране. Он забрался под мою рубашку, коснулся запястья, отмеряя пульс. Я готов был уже в этот момент сказать «да». Но не мог. Я хотел продлить удовольствие.       И только после просмотра Леви спросил меня об этом.       — Ты хочешь встречаться?       Да, чертовски хочу, ты вытворял с моими руками столько, что гиперчувствительность стала не чужда мне. Я до сих пор ощущал эти фантомные прикосновения.       — Да.       И это было сказано с интонацией «о чем может идти речь…» Мои родители повезли нас. Мне нужно было в стоматологию, а он жил рядом с ней. На заднем сидении, когда в любой момент могут обернуться узнать любую неважную мелочь. Он лег на мое плечо. Это было нормально. Он взял мою руку и снова начал издеваться. Это было уже не нормально. Я выцепил свою руку и помотал головой. Он разочаровался и поднял голову. В этот момент я тоже разочаровался. Разочарование пропитало задний ряд машины. Но невесомые прикосновения навсегда сохранятся в моем сердце. Мой язык любви — прикосновения. Вот только откуда он это узнал?..