Мы с тобой грешные

Мира курит сигареты. Обычные, дешёвые, горькие. Именно про них придумали отмазку “это пацаны курили, я просто рядом стоял”, потому что пальцы после них в запахе как в краске. Тяжёлые, грязные, оставляют следы. Мира тянется ими к чужому лицу, тянется несмело, не понимая, кого боится больше, его или себя. Видимо все-таки его. Его отказа. Потому что когда Мага отшатывается в сторону и смотрит как на прокаженного, горло словно перекрывают ледяные шарды. – Мага, я… – Что ты делаешь? – пренебрежительно; страшнее, чем прыжок с моста, больнее, чем удар в живот. – Мага… – Ты что, пидор, что ли? – Я… послушай, пожалуйста… – Не буду я ничего слушать. Пойду скажу Айрату, что мы не стакаемся. – Мы же отлично стакаемся! – Я не буду играть в одной команде с пидором. – Но… – Отъебись от меня. Это не первое брошенное в лицо оскорбление, не второе и не третье. Их у Миры в душе – как колец на срезе старого дерева, и все они похожи на шрамы. Ноют, но не болят. Мира был уверен, что его больше этим не пронять, он защищён своими шрамами как бронёй; на поверхности его души – крепкая шершавая кожа. Оказалось, раньше ему было всё равно и оттого не больно. А когда не всё равно, слово похоже выстрел, и сквозь это ранение в душу пробирается холод. Миру сквозит и колотит. * Мира напивается по выходным. У этого праздника нет каких-то древних глубинных традиций. Раньше Миру звали пацаны, и он, конечно, шёл, потому что он такой же, как они, он нормальный. Пиво, водка, смешать и добавить что-то ещё, что продавалось в магазине со скидкой. Музыка, девчонки, волосы, липнущие к блеску для губ, яркий необременительный секс. Не обмениваться номерами, не оставаться в одной постели до утра. Было мерзко, но легко, шумно и весело, отлично разгружало мозги. Быть как все Мире очень шло. Теперь Мира пьёт, потому что не пить не получается, иначе чернота его сожрëт. Она началась с сигарет, перебралась на руки, залезла в душу, растеклась по окрестностям. И теперь смотрит большими безразличными глазами с соседнего кресла. Всё внимательнее день ото дня. – Да вы стакаетесь как две половинки одного целого, – отмахнулся Диман от Маги. – Что ты мне пиздишь. Мага подавился голосом. Мира побоялся поднять на него взгляд. Состав утвердили и отправили дружить насильно. Отдавая Маге должное, он ни словом, ни жестом не напоминал Мире о его позоре. Их разговоры безупречно вежливые, их коммуникация образцовая, их отношения настолько стерильные, что в них нет ничего живого. Мага смотрел сквозь Миру, отворачивался, отстранялся, отгораживался, валился в объятья Сани, когда уставал отбиваться от Миры самостоятельно. – Отъебись от него, – сказал ему однажды Саня без контекста, и Мира понял, что тот знает всё. – По-человечески прошу. – Наябедничал тебе? – Нет, – Саня округлил глаза и стряхнул аккуратно пепел в бутылку из-под энергетика. Мира посмотрел на его смявшееся лицо, на острый излом бровей, и понял, что тот действительно удивлён. Мага ничего ему не сказал, это Мира стал слишком очевиден. – Где я проебался? – спросил он устало. Пепельница-банка опасно кренилась на перилах, но держалась. – Как бы тебе сказать… Все в курсе, если что. – Откуда? – Ты бы видел себя со стороны. Ты ж на него надышаться не можешь. – Это так сильно заметно? – Наверное нет, если не жить с вами под одной крышей целый год. Но если смотреть на вас каждый день, то да, без вариантов. Извини. Мира прислонился к перилам, и баночка полетела вниз, осыпала руки пеплом, стоило перехватить её в полёте. Жара не было, но Мире всё равно казалось что с него снимают кожу. Саня наблюдал за ним молча. Кусал губы, словно ему было что сказать, но не было на это права. Город подкрадывался сзади, темнотой ложился на плечи, и из-за его тяжести невозможно было дышать. Грудина сдавлена, плечи неподъёмные, лёгкие как жернова, с трудом перемалывающие ночную пыль и копоть. – Да говори уже! – не выдержал Мира и отшвырнул банку в сторону. Та полетела, ударился, покатилась, блестя жестяным боком. И зачем только ловил… По тёмной подворотне – белый-белый пепел. Мира здесь был, и вот что после него осталось. – Вы сегодня с Илюхой идёте отдыхать? – спросил Саня неожиданно. Или ожидаемо. Мира уже забыл, зачем они сюда пришли и с чего всё началось. – Да. – Можно мне с вами? – Пошли. – Останови меня, если я всё испорчу. Мира осмотрел его с ног до головы. Что, с его знанием, Саня мог испортить, представлялось с трудом. Он мог полезть к Мире, будучи под градусом, или заблевать толчок с непривычки, или тоже назвать Миру пидором, как многие до него. Ничего из этого не могло бы побеспокоить Миру всерьёз; разве что первое, слегка, но Мира умел сохранять отношения с людьми, которые оказывались в его постели. Саня казался хорошим и понимающим, и секс вряд ли мог бы разрушить что-нибудь между ними. Потому что между ними не было ничего. Кроме Маги. И Саня словно привёл его с собой. Сидел на краю толпы, пригнутый гнётом его присутствия, опрокидывал в себя залпом шоты и не пьянел. Когда Мира, изрядно накидавшийся, подсел к нему после выигранного соревнования в дженгу, он поднял взгляд, прозрачный, кристально ясный, какой бывает только у очень усталых или очень пьяных людей. Посмотрел Мире в лицо и сморщился, словно ему стало невыносимо. – Саня, что? – Пиздец вы оба, – сказал он хрипло, упал щекой Мире на плечо и уснул. Мира просидел с ним рядом до утра, не тревожа, не позволяя ни разбудить, ни переложить. Перебирал в пальцах жёсткие крашеные волосы и размышлял, нравился бы он Маге больше, если бы не пил, не курил, не предлагал себя всем, кто не побрезгует взять. И сам не заметил, как начал плакать. * Мира спит с парнями. Разными, всякими, не разбирая имён и лиц. Мага об этом знает, потому что однажды Мира ввалился на буткемп через заднюю дверь, внезапно открытую в шестом часу утра, а там – он. Сидел за столом в наушниках, с телефоном в руках. На столешнице остывала кружка и три ссохшихся пакетика чая. Мира споткнулся о них взглядом и не смог оторваться. – Ты почему не спишь? Мага остановил игру на телефоне, снял наушники, долго смотрел прямо перед собой. Потом поднял лицо, никакое, так осточертевшее Мире. – Тебя не было, хотя ты не отпрашивался и не предупреждал, что уйдёшь, – признался нехотя. – Я подумал, что тебе может понадобиться помощь. – На кухне? – Нет. Но я представлял, что с тобой что-то случилось, и не смог сидеть у себя. Мире не хотелось его любить. Мире хотелось никогда его не встречать. Не знать, не гореть, не желать, не плакаться Илюхе, не скрывать в рукавах следы зубов на запястьях, не забывать имена тех, с кем спит, не покупать подарки на каждый праздник, оставляя их в тумбочке до недостижимого “а вот когда”. Потому что Мага ужасно хороший, как бы ни старался выставить себя породистым мудаком. Но у него в голове стены, в сердце цемент, а глаза – чёрные шторы, и Мира так устал искать за ними свет. Его предел – влезть в них пальцами, до боли, чтобы хотя бы закровили. – Да ладно, – кивнул безразлично, но внутри всё дергало от того, что Мага смотрит на него такого. Что Мага видит его таким. – До квал ещё дофига времени, нашли бы мне замену. Тем более что мы с тобой не стакаемся. – Ты мне теперь всю жизнь будешь это припоминать? – Конечно. – Ладно. Мага встал из-за стола. Покачнулся. Деревянные ноги шатались под ним, как старая табуретка, но он всё равно сделал несколько упрямых шагов к Мире. Он был вообще ужасно упрямым, этот Мага. Если играть – то обязательно до победного титула, если охранять – то до бессонных невыспавшихся глаз, если любить – то без оглядки и стеснения, до нескольких звонков в день, лишь бы родители знали, что с ним всё хорошо. Если ненавидеть… Мира поймал его взгляд и осёкся. Тревожная бессонная ночь вытянула из Маги последние силы, и с ненавистью он не справлялся. Мира раньше не замечал, чтобы Мага смотрел на него так спокойно. – А если бы я тебя сейчас поцеловал… – начал он бездумно и тут же пожалел. Мага замер в середине шага, ни вперёд, ни назад. Обвёл Миру взглядом, взъерошенного, расхристанного, затраханного так очевидно, что попадись он патрульным, его по ошибке могли бы упечь в обезьянник за проституцию. В криво застегнутой рубашке, с опухшими губами и стойким запахом спермы, потому что свалил с хаты сразу после секса, не дождавшись, пока освободят душ: по звукам, там трахалось человек пять, и прекращать они не собирались. – Я бы сломал тебе челюсть, – ответил Мага. Побалансировал на месте и отступил назад. – А потом руки. И ноги. – Разве у вас не модно забивать камнями? Или типа того? – Ты подготовился? – Читал, да. Хотел понять, откуда в твоей башке столько ваты. – Ваты, – повторил Мага эхом. Не отвернулся и не сбежал. Не выставил перед собой руки, обороняясь, как раньше. Не посмотрел тем взглядом, о который Мира когда-то обжёгся, и теперь никак не мог выздороветь. В полусонном рассветном мареве Мага казался прозрачным, и замерзшим, и уставшим, и скорее грустным, чем злым. В тенях под его глазами собирались морщины, когда он моргал тяжёлыми веками. Но он стоял, шатаясь, он смотрел, он не спал, он ждал Миру, и Миру он дождался. Пиздец вы оба, – сказал Саня печально. Сказал таким голосом, словно ему было очень больно это говорить. Мира бросил сумку у порога. Туда же кинул пальто, комом, прямо на чьи-то ботинки – поебать. Сверху свалил шарф – и тут же продрог до костей, от холодного утра или от взгляда, которым Мага рассёк ему горло. Худое, обнажённое, выставленное из воротника любому голодному взгляду. Мага, Мага, куда ты смотришь? Мира нагнал его в два шага – Мага и моргнуть не успел, как уже бился в его руках, пытаясь выкрутиться из захвата, но Мира крепко обхватил поперёк спины. Кисти, прижатые к плечам, без замаха колотили его в грудь, а ещё Мага вертелся и царапался, но никак не мог додуматься ударить лбом в переносицу. Или – всё ещё жалел Миру, и эта мысль будила внутри голодное торжествующее чудовище. – Пусти меня! – Выслушай меня. – Отпусти, блядь! – Я тебя люблю. – Иди нахуй, просто иди нахуй. – Мага… – И никогда, блядь, не возвращайся. – Я так тебя люблю. – Нет! – Люблю тебя. – Нет, нет, нет. – Люблю больше всего на свете. – Нет, блядь, нет! – Мага извернулся, вырвал руки, и удары стали ощутимее: по плечам, по груди, по бокам, часто и безотчетно, как пулемётный град. – Мага, я… – Нет, нельзя, нельзя, отъебись от меня, оставь меня в покое! Он дергался и рвался так, словно от этого зависела его жизнь, и тогда Мире стало страшно: он никогда не испытывал на себе столько отчаяния. Расцепив хватку, он отступил, но не успел даже заслониться – в левую челюсть и следом в нос, два удара оглушили его, уронили на пол. Горло заполнилось солёной скользкой пробкой, и Миру замутило. В сознании держал только собачий холод, от которого на глазах выступили ледяные слезы. И сквозь них Мира видел странное: например, что Мага тоже плакал. Смотрел чёрными мокрыми глазами на Миру, раскиданного по полу, полутрезвого, полуживого, в чужих прикосновениях как в татуировках, в запахе других мужчин, которые брали его этой ночью, – и никуда не уходил. Ничего не говорил. Не клеймил словами. Не отталкивал. Просто смотрел и плакал. И Мира в жизни не видел ничего красивее. – Мага, – позвал он. Горло булькнуло и отказало. Из носа полилась кровь. Мага мотнулся назад и утëр верхнюю губу, как будто это по нему текло, заполняя рот. – Мага, – позвал Мира снова и смог его остановить. Мага замер. Распрямился. Наконец-то посмотрел в глаза. Сумерки надели на него серую грустную маску с опущенными уголками глаз и потрескавшимися, но такими красивыми губами. – Не подходи ко мне, – сказала маска, и голос её сыпался старым клеем. – Пожалуйста. Мира не мог себе ответить, существовало ли это слово на самом деле. Последнее, самое важное, самое честное. В котором Мага не угрожал, а просил. Но пока он моргал, утро полностью заняло кухню, натекло до самых плинтусов. И Мага растаял, а Мира сидел на полу в толще света, замёрзший, продуваемый насквозь. * Мира курит сигареты. Мира напивается по выходным. Мира спит с парнями. Мага знает это. И всё равно продолжает смотреть. Он смотрит весь июнь – сквозь летящие отборочные, выиграли и забыли – и июль, весь запыхавшийся август, сентябрь, полный золотых листьев и слишком ранних осенних дождей. Октябрь приносит билеты на инт, перелет одним самолётом, душные тесные практисы. А Мага продолжает смотреть. И некому ему сообщить, что Мира забросил парней, а пьянки теперь – по большим праздникам; что он перешёл на электронки, и сигареты теперь – только для тех случаев, когда действительно невмоготу. Быть может, если бы кто-нибудь рассказал Маге об этом, им обоим стало бы легче. Потому что Мага продолжал смотреть, и Мира теперь об этом знал. Но Мага не позволял себе Миру. И не позволял Мире себя. Запирался, сбегал, отбивался. Один раз Мира застал остаток разговора, усталый крик навзрыд: –...так нельзя! – и дальше Мага расплакался под успокаивающий шёпот Сани, а Мира не смог войти, потому что ручка не поддавалась. Мага смотрел, но отгораживался. Словами, руками, Саней, девушкой этой своей несуразной. Как будто хоть кто-то мог поверить в их отношения. И всё равно, заставая их целующимися на выходе из отеля, Мира тратил время, чтобы успокоиться. Больше сигарет, меньше слов, вдохнуть и не дышать. Илья хлопнул по плечу, Ярик подтолкнул в спину, Мира отмер, и время продолжило свой бег. Саня сказал, что дождётся Магу. Мага посмотрел коротко из-под чёлки. За тёмными шторами так и не зажгли свет, но теперь там бушевал пожар. На опущенных ресницах танцевало пламя, и Мира сгорал, вспоминая его по ночам, когда касался себя, когда опускал руку между ног и вдавливался пальцами вглубь, задыхаясь и истекая смазкой себе на живот. Наутро он спускался невыспавшийся и отекший. Мага покупал на всех кофе в ближайшей кофейне, протягивал стакан, одергивал пальцы, поджимал губы и ничего не говорил. Над их головами на безлюдном стадионе творилась история, а Мира тянулся к Маге и никак не мог до него достать. Воспитание и законы, жёсткие рамки прописного греха как клети защищали Магу, отгрызая тянущиеся к нему руки. Между матчами и подготовкой к ним Мира скролил километры страниц про традиции исламских регионов, но не находил для себя никакого выхода. Если только Мага не придёт сам. Если не разрешит. – Значит ты должен быть замотивирован на победу больше всех остальных, – фыркнул Илья. Они курили в переулке после ужина, и лицо его было то чёрным, то красным, то жёлтым от проезжающих мимо машин. – Почему? Что-то я не нашёл н-никакую запись в Коране про то, что выигравшим инт разрешается любить мужчин. – Зато он обнимает тебя после побед. Мира покрутил фильтр между пальцами и вжал сигарету в ближайшую стену. – Ты идиот. Но он правда обнимал Миру после побед. Широко и свободно, вряд ли помня себя или наоборот, прекрасно себя сознавая. Мира обнимал его тоже: обхватывал под лопатками и вздирал над полом, удерживая на себе. И в эти мгновения он чувствовал и чужие ладони у поясницы, и чужое испуганное сердце, и выдох, горячий, как пар над водой. Мага касался его, а потом надевал медицинскую маску поверх той, что досталась ему от природы, и оставались одни только глаза. Глаза, чей взгляд Мага больше не умел контролировать. – Ты себе все гляделки сломаешь, – попрекнул Илья, когда Мира споткнулся о бордюр, слишком занятый тем, чтобы не упустить Магу с Саней из виду. – Отстань, – отмахнулся он. Но с каждым днём в нём нарастало оно, ощущение, предчувствие взрыва. Между ними всё становилось таким зыбким и скользким, что так не могло продолжаться вечно. Оно должно было однажды закончиться. И оно закончилось. Аегис сразу уволок к себе Саня. Обнял обеими руками и никому не отдавал, даже не подпускал толком. Мире и не хотелось особо, но за Илюху было обидно: тот пытался что-то провернуть с аегисом, а Саня козлился и не подпускал. После финального дня сил не было и мыслей не было тоже. И когда, поднимаясь в номер, Мира натолкнулся на Магу, бредущего куда-то по коридору, не сработали никакие сирены. Только рефлексы: схватить и никому не отдавать. Мага выдохнул испуганно, когда Мира развернул его и вдавил в стену за углом. Вскинул руки, распахнул глаза, задохнулся, но Мира знал, уже знал, что настала секунда взрыва. Ещё там, на арене, когда прижал Магу к себе, а тот приник в ответ и даже не заметил собственного возбуждения. В том прикосновении Мира узнал его, этот момент: они поговорят или разойдутся навсегда. Мира его догонит, Мира его загонит и заставит если не говорить, то хотя бы выслушать. Мыслей не было, осталось только одно воспоминание, перечеркнувшее даже аегис, поднятый над головой. И сейчас оно брыкалось и билось в клетке своих тупых правил, билось из последних сил. – Пусти, – Мага шипел, как большая кошка, рычал и выгибался, и Мира так сильно его любил, что дышать было больно. Хотя, возможно, это давали о себе знать расцветающие на рёбрах синяки. – Тише, люди спят. – Нужно снова сломать тебе нос, чтобы ты меня отпустил? – Да. – Что? – И челюсть. И руки. И ноги, – признался Мира. – Как ты и обещал. Тебе придётся сломать мне всё, чтобы я тебя отпустил. – Не надо. – Так что, если у меня действительно нет шансов, я предлагаю тебе драться всерьёз. – Мира, пожалуйста. – Мага, я не шучу, – Мира прижался лбом к его лбу, впечатался всем собой, чувствуя, как чужая дрожь охватывает его всего, с головы до ног. – Давай, дерись, я тебя не держу. – Пожалуйста, дай мне уйти. – Нет. – Мне нельзя… – Тебе можно всё. Мага, я так больше не могу. Кусайся, чтобы я тебя выпустил. – Не могу. – Тогда прости меня, – попросил Мира и накрыл его губы своими. И обмер от восторга, не веря, что творит именно то, что творит. Сердце раскололось от того, сколько всколыхнулось в нём любви, рассыпалось и зазвенело по ступеням грудной клетки. Упало в полыхающее нутро, и Мира впервые за долгое время почувствовал себя живым. Вздохнул. Тронул неуступчивый рот языком, замер, когда вокруг него предупреждающе сжались зубы, и, стоило им отступить, толкнулся внутрь. Мага всхлипнул, вытянулся в дугу, как тетива, полоснул ресницами по щеке и разрыдался. Откинулся затылком на обои, позволяя вылизывать свой рот. Его кулаки разжались – оказывается, он всё это время продолжал колотить Миру уже по плечам, а тот и не заметил – и легли на эти самые избитые плечи, пальцы трогательно погладили заднюю поверхность шеи, царапнули короткие волоски. – Люблю тебя, – прошептал Мира, когда сумел оторваться, и все его губы были мокрыми от чужих слëз. – Мага. – Это всё неправильно. – Это правильно, – Мира улыбнулся и поцеловал в капризно выгнутый уголок рта. Мага дышал ему в рот, дышал им, дышал в его руках. Слезы опрокинулись на огонь, в котором горела целая библиотека старинных устоев. Мага сопротивлялся им как мог, такой уставший, но такой храбрый, такой испуганный в своей битве со всем, что знал, уважал и думал, что ценит в этой жизни. Его сердце истошно рвалось из груди, рвалось Мире навстречу. – Это грех. – И наплевать, – улыбнулся Мира и обнял, закрывая собой ото всех. Он бы Магу запер вовсе, только кто ему позволит. – Мы с тобой грешные-грешные. Зато я тебя люблю. И никому не позволю сделать тебе больно. Особенно тем, кто будет говорить, что мы с тобой – это неправильно. Мага задрожал в его объятьях, но не вырвался. Уложил голову на плечо. Сомкнул руки на пояснице. Тронул губами шею. Мира только что выиграл аегис. А ещё он курил сигареты. И почти не пил. И у него был Мага. И он не знал, чего ещё в этой жизни можно пожелать.