Ничего

— И что бы ты сказал ему? — И что бы я сказал ему? — повторил он, усмехнулся и отсалютовал бокалом, чин-чином приветствуя Алоизия уже раз пятый за последний час, — Ну, разумеется, ничего. Но ты даже представить себе не можешь, что именно я бы в этот момент подумал. Оба весело рассмеялись — и на то было куда больше причин, нежели скромная шутка про общего их знакомого, настолько, впрочем, дальнего, что о нем разве что анекдоты можно было слагать, а истинные черты его подтерлись за карикатурностью поступков. Причины смеха — оба относительно молоды, относительно любимы на избранном поприще, относительно свободны и абсолютно, безоговорочно, безапелляционно одиноки, но на Алоизии недурственно сидит новый жилет, друг его справил себе отменный костюм, и саркастически улыбаться друг другу, мол, ты лучше иных понимаешь, где и как живем, им особенно этими днями приятно. Вокруг них растекся свежими после дождя лужами летний вечер; ресторан «Центральный», где на сцене тоненькая девушка с темным каре толстым голосом поёт о жизни, которой больше не видать всем этим людям, ей благодарно апплодирующим за умело расчесанные раны, и в каждом лампочном огоньке бьется неровно неуемное желание жить по-старому, по-новому, хоть как-то жить, и наивная, взрослым дядям и тетям не по размеру вера, что если вчера было так, а сегодня вот эдак, то почему бы завтра не вот сяк? Алоизий весь вечер особенно был возбужден — сегодня утвердили, наконец, его сценарий, «Час на рассвете». Недурная такая выйдет комедия, а уж если удастся упросить Овёсникова на роль Намёсникова, то и совсем хорошо получится. Звёзд с неба текст не хватает, положим, но пару правок все одно пришлось ему внести, о чем он за шампанским гордым шепотом своему другу и сообщил. — И к чему же, позволь, они придрались на этот раз? — тот иронично поднял брови. — А la recherche d'ennemis, поверь ты мне! Вот…вот мой Матросников — он же изначально должен был быть Наперстниковым, но Звеницкому, бачиш ты, напомнило про наркома Перстникова, что он в рецензии-то своей и отметил. — О, вне всяких сомнений, — рассеянно кивнул его собеседник и пригубил ещё немного. — Но я тебе вот что скажу, — Алоизий трубочкой приложил руку к губам и наклонился поближе, — Скажу, что Матросникова я ведь тоже не с головы взял. Перстников этот когда-то на пароходике, ещё до событий, знаешь, напиточки дамам и господам подносил, так что я его…я его…– Алоизий выставил палец, — Достал я его, все равно ведь достал! — Достал, — согласился друг, — Ещё как достал, Алоизий. Я бы сказал — намертво проткнул острым пером сатиры! И дернул ему легонько ермолку на кудрях, отчего та печально съехала на лоб. — Ну, может, так уж не проткнул, — Алоизий обиженно оправился, — Но что тебе скажу — позицию свою донес. И Звеницкому понятно это было, и ничего он с этим сделать не сумел. Им фильмы знаешь как нужны сейчас? Если на каждую фамилию крестики ставить да собрания устраивать по-бук-вен-но… Ты бы вот тоже взял да написал что-нибудь… — А кто у нас чего тут пишет, господа-товарищи? За их спинами сосной вымахал высокий, плотно сбитый человек с весёлой круглой физиономией и веселым витым пояском на шее вместо галстука — Савелий Года, поэт-футурист, пару месяцев как решивший, что от будущего подустали и он, и критики, и потому с головой нырнувший в будни крестьянской молодёжи от пяти до пятнадцати, но непременно со своим колоритом. Выпущенный им сборник стихов «В космос полетели быстро» посвященный теме освоения советскими крестьянами марсианских земель, молнией отрекомендован был для школ, и Года тут же получил заказ на второе детище, рабочее название которого — «Гордый звук пионерского горна в нашем космосе пусть прозвучит». — Пишет-то что-то почти каждый, Савелий Константиныч, да вот только кто и как публикуется — вопрос толка иного. — Все-то ты… — кирной и оттого в особо добром духе Савелий, слывший человеком безвредным и незлобливой натуры, ухватил их обоих за плечи и протряс, словно яблони по осени, — А ну-ка делитесь, черти! Братство писательское только тем и живёт, что ид…идеями! — Не отстанет же, — украдкой шепнул Алоизий другу-писателю, — Спасу я нас. И громко завел: — Да у меня тут, Савелий, фильмец наклевывается. Пробил-таки ту идейку с Матросниковым, помнишь, говорил тебе, что… — А я вот пьесу начал, — задумчиво вдруг произнес его товарищ по несчастливым савельиным объятьям, в своих каких-то мыслях не заметив алоизьевского торопливого бормотания, — И кажется мне, что эта пьеса будет хорошей. — Это какая такая пьеса? — Савелий вмиг Алоизия из хвата своего отпустил, но того свобода как-то не порадовала. В груди заскреблось когтистой дворовой кошкой — и отчего это весь вечер молчал, что пьесу начал? Раньше ведь все слету рассказывал, каждый набросочек каждой повестушки своей? И отчего именно Савелию решил поделиться? — А такая вот пьеса, — рукой с бокалом он повел в воздухе радугой, — Про Понтия Пилата, прокуратора Иудеи. Есть у меня идея одна… И начал ладно, даром что подпивши, свой рассказ, а когда закончил, то Савелий лишь качал головой да громко подцокивал. — Как выдумаешь тоже, темочки, конечно, у тебя…но искусство, искусство, говорю тебе однозначно, — восхищенно басил он, — Искусство будет! — Так я вот тоже всегда говорю, что он как не возьмётся писать, то искусство оно и есть, — кисло, без энтузиазма вклинился Алоизий. Вся его кипучая радость от полученного дозволения на сценарий, гревшая солнышком весь день, остудилась, будто упавши в лужу. Друг грустновато усмехнулся. — Раз говорить нельзя, то остаётся лишь писать, — произнес он куда-то вдаль. — И это вы такую задуму празднуете и никого не зовете? — Савелий возмущённо дернул носом, — Не дело, господа-товарищи, не дело. Оба тут же стартовали отнекиваться. — Да мы утверждение сценария моего празднуем! — Алоизий тут сценарий протолкнул наверх. «Час рассвета». — «Час на рассвете». Но кому какое дело? И вот уже Савелий командует сдвигать столы, и всем вещает, что скоро-скоро в Москве новая пьеса, да и не просто пьеса, а «искусство», и друг его все теми же заплывшими иронией глазами скользит по любопытствующим собравшимся…ему подобные сборища, его же словами, «скучны до сатанения», но каждую пятницу он здесь торчит гвоздём, и пропустил одну лишь по болезни — сильно кашлял. Домой вместе не пошли — друга в неизвестном направлении, но, скорее всего, к Савелию домой похитила компания гудящих литераторов, а Алоизий отправился топтать по ночи до своей коммуналки. Он шел, носами ботинок взбивая пенные лужи, и все дивился — вот как это такое может быть, что ничего-то у него не отняли, а чувство, будто обворовали до портков, обобрали до нитки. Ничего-то ведь у него не забрали — а как будто и нет ничего у него, и не было, и не будет никогда.