Где начинается тишина

Белый шум в ушах. В голове —пустота и алым, пульсирующим неоном — табличка: «БЕГИ». Обгоревшие ноги едва держат. Дыхание сбилось. Волосы лезут в глаза, размывая и без того мутную картину перед собой. Минхо не помнит, как добрался до озера. Будто кто-то огрел его по голове — и вот он уже здесь, стоя у кромки воды. С трудом отдышавшись, он подходит ближе, зачерпывает холодную воду дрожащими от усталости руками и с шумом умывается. Приходит в себя — и вместе с этим приходит боль. Он опускается на траву и с ужасом смотрит на свои ноги: от ступней до бедер — волдыри, ожоги, кожа местами черная, местами красная. С такими ранами он справился бы за пару дней, если бы его магические силы были в норме. Сейчас силы почти на нуле. Треск. Минхо вздрагивает и тут же начинает шарить глазами по сторонам. Если за ним следили — это конец. В голове пусто, внутри всё сжимается, скребется, как будто кошки дерутся прямо под грудной клеткой. Он пытается подняться, но ноги не слушаются. А звуки приближаются. Шаги всё ближе. Всё громче. Страх расползается по телу, холодной дрожью добирается до пальцев. Листва шевелится, ветви отодвигаются. Из-за деревьев появляется парень — на вид лет двадцать. Минхо с облегчением понимает, что никогда не видел его в своей деревне. У того растрепанные каштановые волосы, свободная рубаха до колен и старое, потертое трико. Несколько секунд тишины. — Извините, вам, случайно, не нужна помощь? — говорит юноша на одном дыхании. — Вы выглядите… хм… потрепанно. Да и ваши ноги… Минхо почти усмехается. Даже в его состоянии это звучит немного забавно. — Не отказался бы, — отвечает он слабо, но с тенью улыбки. Парень тут же бросается к нему, аккуратно подхватывает под руку, закидывает её себе на плечо и помогает подняться. Через пару минут они выходят на вытоптанную тропинку. — Как вас занесло в эти края? Раньше вас тут не видел. Минхо сначала молчит, не желая вдаваться в подробности. Но спустя ещё пару минут скуки сам нарушает тишину. — Как тебя зовут? — почти шепотом спрашивает он. Парень фыркает: — Неприлично, знаете ли, игнорировать чужие вопросы, а потом задавать свои. Минхо отвечает только глуповатой, почти детской улыбкой. — Хан Джисон, — говорит юноша, уже спокойнее. — А ты кто такой? Минхо на секунду задумывается. А потом отвечает просто: — Минхо, — тихо говорит он, глядя в землю. Имя звучит чуждо даже для него самого. Словно он произносит его впервые, заново примеряет на себя. — Минхо, значит, — повторяет Джисон, будто пробует имя на вкус. — Ладно, Минхо. Сейчас доведу тебя до дома, а там посмотрим, что можно сделать с этими ногами. Они идут медленно. Минхо тяжело дышит, всё ещё покачиваясь на ногах, и временами чувствует, как мир ускользает из-под ног, как будто земля под ним не твёрдая, а рассыпчатая, как песок. Но Джисон крепко держит его, ведёт уверенно, шаг за шагом. Иногда бросает короткие взгляды — не то чтобы подозрительные, скорее внимательные. Как будто уже начал догадываться, но пока не задаёт лишних вопросов. Деревня появляется внезапно — небольшие дома с соломенными крышами, узкие тропки, пугливые взгляды из-за ставень. Минхо инстинктивно сжимается — каждый взгляд кажется слишком острым, слишком долгим. Он чувствует, как внутри снова начинает подниматься паника. Но Джисон чуть сжимает его плечо. — Не бойся, — тихо говорит он. — Здесь никто не кусается. Минхо не отвечает. Просто кивает, стараясь сосредоточиться на дыхании. Дом Джисона стоит на краю деревни — небольшой, уютный, с кривоватым забором и заросшим садом. Джисон помогает ему дойти до крыльца, открывает дверь и ведёт внутрь. Воздух в доме пахнет травами, пылью и чем-то тёплым — печным теплом, наверное. — Садись, — говорит он, указывая на низкую лавку у стены. Минхо опускается с облегчением, чувствуя, как наконец отпускает напряжение. Он будто сдулся — в голове шумит, тело пульсирует болью. — Сейчас принесу воду и что-нибудь для ран. Не умирай тут, ладно? Минхо впервые по-настоящему улыбается. Неровно, устало, но с благодарностью. Когда Джисон уходит в другую комнату, Минхо оглядывается. Всё здесь кажется чужим, но каким-то… тёплым. Надёжным. И впервые за долгое время ему не хочется бежать дальше. Он опускает взгляд на свои руки. Кожа на ладонях потрескалась, ногти в грязи, кровь подсохла. Магия всё ещё где-то внутри него — он это чувствует. Слабая, как тлеющий уголёк. Но пока она не вернётся в полную силу, он уязвим. А значит — должен оставаться незаметным. Тихим. Просто Минхо. Джисон возвращается с тазом воды, чистыми тряпками и баночкой с чем-то пахучим. — Будет щипать, — предупреждает он. — Всё равно хуже уже не будет, — отзывается Минхо. Они молчат, пока Джисон осторожно обрабатывает ожоги. Только звук воды, дыхания и скрип дерева под ногами. Джисон работает молча, сосредоточенно. Его пальцы ловко двигаются — видно, что он не впервые занимается подобным. Минхо, стиснув зубы, терпит боль, не издавая ни звука. Он наблюдает за Джисоном украдкой: за тем, как между бровями залегла лёгкая морщина, за тем, как он время от времени щурится, будто прикидывает, чем ещё можно помочь. — Откуда ты пришел? — вдруг спрашивает Джисон, не глядя на него. Минхо напрягается. Тихо втягивает воздух сквозь зубы. Потом отворачивается и бурчит: — Издалека. — Полезное уточнение, — хмыкает Джисон. — Ну ладно. Не хочешь говорить — не надо. Мы ж не на допросе. Он снова утыкается в бинт. Несколько минут они не говорят ни слова. Только когда ноги перевязаны, и Джисон уносит таз, тишина становится какой-то особенно тяжёлой. Минхо в ней тонет. И вдруг — сам нарушает: — А ты чего один живёшь? Твоя семья…? Джисон возвращается с кружкой — пахнет отваром, чем-то горьким и травяным. Он ставит её перед Минхо и садится напротив, на корточки, облокотившись на колени. — Умерли, — просто говорит он. — Давно уже. Минхо резко отводит взгляд. — Прости. — А ты чего один? — спрашивает Джисон, и в голосе нет ни капли злобы, только интерес. — Тоже… по-своему умер, — тихо отвечает Минхо и прижимает кружку к губам, делая глоток. Напиток обжигает язык, но как будто прогоняет дрожь изнутри. — Место, где я раньше жил… теперь его будто не существует. Для меня — точно. Джисон смотрит на него внимательно, как будто пытается собрать целую историю из обрывков слов, движений, из взгляда, ускользающих жестов. — Ты странный, — говорит он наконец, немного весело. — Но у тебя хороший голос. Такой… как у кого-то, кто умеет рассказывать сказки. Минхо усмехается. — Может, потом расскажу. Когда буду меньше похож на варёную рыбу. — Варёную? Да ты скорее жареный. Причём без масла, — фыркает Джисон, вставая. — Ладно. Спать тебе надо. Будешь спать здесь. Кровать одна, но большая. Чур я на полу — спорить не дам. — Я не буду спорить, — Минхо уже едва держится, голова кружится, голос срывается. — Спасибо. — Ещё скажешь спасибо — выгоню, — шутит Джисон, но уже мягко, почти заботливо. Он помогает Минхо добраться до постели — широкая, но явно старая, с тяжёлым одеялом. Минхо едва успевает устроиться, как веки начинают слипаться. Где-то сквозь сон он слышит, как Джисон шепчет, думая, что Минхо уже не слышит: — Кто ты такой, Минхо… и от чего ты бежишь? Минхо не отвечает. Он уже проваливается в тьму. Но в этой тьме, впервые за долгое время, нет криков. Нет костра. Только чей-то голос и лёгкое, странное чувство — будто его действительно кто-то ждал. *** Просыпается он от запаха. Что-то тёплое, хлебное, с травами. Минхо медленно открывает глаза, и в первый момент не понимает, где находится. Стены — деревянные, покрытые солнечными пятнами от окна. Потолок низкий. Он шевелится — и тут же сдавленно стонет: боль в ногах возвращается. — Живой, значит, — слышится голос из-за двери. Джисон появляется в проёме с тарелкой и кружкой в руках. На нём свежая рубаха, волосы торчат в разные стороны. — Я уж думал, ты уснёшь на пару дней, как медведь в спячке — говорит он, ставя еду на низкий столик рядом с кроватью. — Есть будешь? Минхо приподнимается на локтях. Тело всё ещё словно налитое свинцом, но хотя бы дыхание ровное. Он кивает. — Буду. Спасибо… — и тут же осекается, вспомнив вчерашнее предупреждение. Джисон ухмыляется: — Угу. Будешь — но без благодарностей. Минхо криво усмехается. Осторожно берёт ложку. Похлёбка — густая, с картошкой, чем-то зелёным, вкус незнакомый, но не неприятный. К горлу тут же подступает тепло. Он ест медленно, молча. Джисон тем временем устраивается напротив, на полу, подтянув колени. — Сны снились? Минхо замирает на секунду. — Нет, — врёт он. Потому что снились. Огонь. Взгляд старосты. Крик. Но он выучился хорошо прятать это. — И ладно, — Джисон зевает. — У тебя теперь, кстати, официальное прикрытие. Я сказал соседке, что ты кузен из другой деревни. Приехал, мол, больной, буду за ним ухаживать. Минхо чуть не поперхнулся. — Кузен? — Ага. А что? Всё равно ты мне теперь как семья, — пожимает плечами Джисон. — А у нас тут с чужаками не слишком разговорчивы. Так что лучше уж родня. Безопаснее. Слово безопаснее будто глухо отдаётся внутри. Минхо опускает взгляд в тарелку, но не отвечает. Он чувствует странную вещь — тяжесть и одновременно лёгкость. Как будто где-то внутри что-то отпускает. Совсем чуть-чуть. — А ты… — тихо говорит он. — Ты часто так? Забираешь домой обгоревших незнакомцев? — Нет, — просто отвечает Джисон. — Ты первый. И смотрит на него — честно, открыто. Без страха. Без подозрений. Это пугает Минхо сильнее всего. Он допивает похлёбку. Ставит пустую тарелку рядом и медленно откидывается назад, прикрывая глаза. — Зря ты так, — говорит он, едва слышно. — Как — так? — Добро… оно не всегда возвращается. Иногда оно притягивает беду. Джисон встаёт, берёт посуду и бросает, уже уходя из комнаты: — Ну и пусть. Мне всё равно скучно живётся. Минхо остаётся один. За окном — светлый день, доносится щебет птиц. Где-то шумит вода. Он лежит, не двигаясь, и впервые за долгое время позволяет себе просто быть. Но внутри всё равно шевелится тревога. Магия ещё не вернулась. След, что он оставил, мог привести за ним тех, от кого он бежал. И если это случится — деревня, этот дом, Джисон… Всё может сгореть дотла. Он должен решить, останется ли. Или снова сбежит — пока не поздно Минхо пролежал так ещё долго — не зная, сколько именно. Время расплылось, потекло вязко, будто мёд. Где-то вдалеке скрипели колёса, лаяли собаки, перекликались птицы. В деревне шла жизнь. Простая, понятная, как чёрно-белая ткань, натянутая между днями. Минхо чувствовал себя пятном на этом полотне. В какой-то момент снова появляется Джисон — с маленьким глиняным горшком и пригоршней свежесобранных трав. Он опускается на корточки у кровати и, не спрашивая, осторожно укладывает Минхо ноги на подушку. — Раны начали затягиваться, — говорит он. — Это хорошо. Но ты всё равно пока не встанешь. Минхо вздыхает. Он бы хотел сказать: встану завтра. Уйду. Уведу беду с собой. Но только кивает. — Идти-то куда? — вдруг спрашивает Джисон, не глядя на него. — Не знаю, — честно отвечает Минхо. Джисон смотрит на него. В этот раз пристально. Словно заглядывает за кожу, под мысли. — Ты боишься, что за тобой придут? Минхо не отвечает. Замирает. — Я не дурак, — продолжает Джисон. — Я видел, как ты дрожал, когда кто-то просто проходил мимо дома. Слышал, как ты кричал ночью. Мне не нужно знать всё… Но если ты в опасности — скажи. Я не хочу однажды проснуться и увидеть, что дом сгорел, а ты снова куда-то сбежал. Минхо долго молчит. Руки на покрывале напряжены, ногти впиваются в ткань. — Я не могу рассказать, — шепчет он. — Пока нет. Просто… я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось из-за меня. — А может, я сам решу, что мне делать? — говорит Джисон чуть резче, чем обычно. — Знаешь, я тут один живу уже почти пять лет. И всё это время мне казалось, что мне это подходит. Но ты пришёл — и я впервые чувствую, что кто-то рядом. Даже если ты странный. Даже если ты полон тайн. Мне плевать. Он резко встаёт и уходит в другую комнату. Дверь хлопает. Минхо лежит, глядя в потолок. Внутри всё пульсирует — как ожог, только глубже. Он не знает, как быть с этим. С добротой. С доверием. С тем, что кто-то хочет его оставить рядом. Через несколько минут он медленно садится, тяжело, опираясь на стену. Тело ломит, голова гудит. Но он тянется — нащупывает на шее тонкую цепочку, на которой висит крошечный камешек. Он сжимает его. Чувствует тепло. Едва заметную искру магии. — Прошу… — шепчет он камню. — Вернись. Мне нужна сила, чтобы защитить. Чтобы не допустить снова. Камешек остаётся холодным. Но внутри — в самом центре, где обитает страх, тревога и всё, от чего он бежал, — впервые появляется нечто другое. Нечто, похожее на решимость. Если придут — он не убежит. Не в этот раз. *** Проходит два дня. Минхо почти не встаёт — только садится у окна, глядя, как течёт деревенская жизнь: дети гоняют петуха, старики играют в карты, кто-то чинит крышу, кто-то таскает воду из колодца. Всё размеренно, в одном темпе. За это время Джисон почти не расспрашивает. Лишь иногда бросает короткие взгляды, будто проверяет — на месте ли Минхо. Жив ли. Он помогает, чем может: режет травы, распутывает верёвки, один раз даже настаивает, чтобы Джисон дал ему перемешать зелье, хотя руки всё ещё дрожат. А однажды, вечером, он рассказывает. Совсем немного. Историю, выдуманную на ходу: — В одной деревне, далеко отсюда, родился мальчик. Он был странный — говорил с ветром, умел находить воду в сухом камне. Люди сначала его хвалили. Потом боялись. А потом… захотели избавиться. Джисон, сидящий на полу у очага, замирает, перестаёт чистить картошку. — Он сбежал, — продолжает Минхо. — Шёл долго. Терял имена, находил новые. Пока не дошёл до одного озера. И не увидел там парня в мятой рубахе, который его не испугался. Джисон молчит. Потом встаёт, подходит и, не говоря ни слова, садится рядом с Минхо на лавку. Минхо ощущает его тепло, близко. Это немного пугает. И одновременно — странно утешает. — А потом что было? — спрашивает Джисон тихо. — Не знаю, — отвечает Минхо. — Может, этот парень научил его не бояться. А может, выгнал к чёрту. Или, что хуже всего, начал доверять. — А что плохого в доверии? Минхо смотрит на свои руки. — Оно делает уязвимым. — Нет, — Джисон качает головой. — Оно делает сильным. Он не дотрагивается. Не давит. Но остаётся рядом. И Минхо впервые не отстраняется. *** На третий день Минхо выходит за порог. Джисон помогает ему, берёт под руку — не потому, что нужно, а потому что хочет. Они медленно идут по тропинке, мимо чужих взглядов. Минхо всё ещё нервничает, всё ещё старается не смотреть никому в глаза. Но рядом с ним — Джисон. И этого пока хватает. — Вот, — говорит тот, останавливаясь у дерева. — Моя любимая точка. Отсюда видно закат. Минхо присаживается у корней. Джисон — рядом, вытягивает ноги, зевает. — У нас тут скоро праздник, — говорит он спустя паузу. — Придут люди из соседней деревни, будут танцы, еда, дурацкие игры. Хочешь — пойдём. Не хочешь — останемся тут. Мне всё равно. Минхо улыбается краешком губ. — Посмотрим. Может, я уже стану местным. — Уже стал, — бурчит Джисон. — Почти. И они сидят молча, наблюдая, как солнце опускается за деревья. Минхо чувствует: магия внутри потихоньку просыпается. Но теперь это уже не огонь страха. Это что-то иное. Мягкое. *** Солнце опускается всё ниже, и над деревней ложится тёплая, мягкая тень. Воздух наполняется запахом дыма от далеких печей и скошенной травы. Вокруг — ни души. Только стрекочут сверчки, и изредка с деревьев срываются листья, касаясь их плеч. Минхо сидит, вытянув ноги, старается не обращать внимания на лёгкое покалывание боли в коже. Он смотрит вперёд, в сторону заката, но краем глаза — на Джисона. Тот улыбается сам себе, подперев подбородок рукой. Рубаха чуть сползла с плеча, открыв родинку возле ключицы. — У тебя всегда такая тишина в голове? — вдруг спрашивает Минхо. — Когда ты здесь сидишь. — Почти, — отвечает Джисон не сразу. — Бывает, мысли лезут. Но здесь их проще приглушить. Природа, знаешь ли, лечит. Минхо кивает. Он чувствует это: будто в голове действительно тише. Будто место глушит тревоги. Или, может, человек рядом. И вдруг срывается ветер. Резкий, прохладный. Минхо вздрагивает — лёгкая дрожь пробегает по спине, и с неба падает внушительная ветка, которая до этого держалась, кажется, на добром слове. — Осторожно! — выдыхает Джисон. Он резко толкает Минхо вбок, закрывая собой. Ветка падает рядом, почти ударяя Джисона по плечу. Минхо чувствует, как на него наваливается вес тела, как тёплое дыхание Джисона щекочет шею. — Всё в порядке? — шепчет Джисон, не отрываясь. Минхо не отвечает сразу. Он лежит, придавленный, и вдруг замечает: лицо Джисона близко. Ближе, чем было когда-либо. Его глаза цвета распахнутой земли, в них тревога — настоящая. Взъерошенные волосы щекочут щёку, дыхание чуть сбито. И он… красивый. Очень. — Ты… — Минхо хрипло глотает воздух. — Ты всегда так бросаешься на помощь? — Не всегда, — усмехается Джисон, но не отстраняется. — Только когда кто-то мне нравится. Сердце Минхо будто спотыкается. Он чувствует, как что-то внутри обрушивается — не больно, но оглушающе. Джисон, кажется, замечает это, морщится: — Прости. Слишком прямо, да? Я просто… — Нет, — перебивает Минхо. — Всё нормально. Он смотрит ему в глаза. Долго. А потом, сам не зная зачем, подаётся чуть ближе. Почти неосознанно. Плечи касаются, тепло между ними пульсирует, будто магия сама вцепилась в воздух, не давая разорвать контакт. Но Минхо всё же отстраняется первым. Тихо. Не резко. Просто… медленно выдыхает. — Я не могу, — шепчет он. — Пока не могу. Джисон лишь кивает. Не настаивает. Не отводит взгляда. — А я подожду. Минхо опускает голову, закрывает глаза. В груди ноет. Но это уже не страх. Это желание — остаться. Быть рядом. Медленно, как лист, что опускается на воду. И это чувство — опаснее любой магии. *** Наступает день праздника. Деревня с самого утра шумит, гудит, переливается красками и звуками. Повсюду развешаны пёстрые ленты, между домами натянуты верёвки с тряпичными флажками, на главной площади ставят длинные столы. Дети бегают с крашеными палками, изображая рыцарей. Женщины разносят выпечку в плетёных корзинах. Мужчины украшают сцену из ящиков и старого ковра — там вечером будет музыка. Джисон с утра вертится, как заведённый. Минхо, наблюдая за ним из окна, улыбается про себя: тот ругается, раздаёт указания, пытается одновременно приколоть флажки и убедить соседку, что не он украл её табуретку. Минхо даже слышит фразу: — Да мне куда этот табурет, у меня гости! Видите? Кузен лежит, умирает от скуки! Минхо смеётся. Негромко. Но искренне. Ему уже лучше. Он почти может ходить без опоры. Раны заживают быстрее, чем должны бы. Может, благодаря зельям Джисона. А может… магия возвращается. Медленно. Осторожно. Почти как чувства, что он старательно прячет под кожей. Ближе к вечеру Джисон возвращается — запыхавшийся, с растрепанными волосами, но довольный. — Пойдём? — спрашивает он. Минхо колеблется. Толпа — это взгляд. А взгляд — это опасность. Но… он смотрит на Джисона. Тот протягивает руку, как будто всё просто. Как будто мир не рушился когда-то до этого момента. — Только ненадолго, — говорит Минхо, беря его за руку. — Если мне станет не по себе — мы уйдём. — Уйдём, — кивает Джисон. — Обещаю. *** На площади — шум, смех, огни. Кто-то играет на свирели, кто-то хлопает в ладоши, кто-то танцует. В воздухе запах пряного хлеба, мяты и пыльных цветов. Всё пропитано летом. Минхо держится рядом с Джисоном. Его настораживают взгляды, но большинство — поверхностные. Просто интерес. Слухи уже сделали своё — больной кузен издалека. Минхо не чувствует угрозы. Пока. Они подходят к одному из столов. Джисон быстро находит еду — орехи в мёде, лепёшки с сыром, сладкую настойку. — Попробуй, — говорит он, сунув Минхо кусочек пирога. — Местная бабка готовит, как ведьма. В хорошем смысле. Минхо усмехается. — Я знаю, как готовят ведьмы, — шепчет он. Джисон останавливается, чуть улыбается. Их взгляды встречаются. В этот раз — дольше, глубже. Минхо чувствует, как по позвоночнику бежит знакомый ток. Магия. Но не его. Или — не совсем его. Это что-то между ними. Что-то новое. — Пойдём, — вдруг говорит Джисон. — Я кое-что покажу. Они пробираются через толпу, вдоль домов, потом сворачивают к узкой тропке между садов. Вскоре выныривают на пригорке. Отсюда слышно всё: музыку, смех, топот. Но видно — только огни вдали. Здесь — тишина и звёзды. — Я сюда приходил, когда был младше, — говорит Джисон. — Прятался от праздников. От людей. Сейчас уже не хочется прятаться. Наверное, потому что ты рядом. Минхо молчит. Внутри что-то обрывается. И тут же заново завязывается узлом. Он смотрит на Джисона, на мягкие линии его лица в лунном свете, и говорит, почти не веря, что решается: — Я не просто “больной кузен”. — Я знаю, — отвечает Джисон спокойно. — Я не идиот, Минхо. Минхо резко поворачивается к нему, в голосе почти паника: — Я опасен. Если они узнают — если кто-то из моей деревни… — Тсс, — Джисон касается его руки. — Я уже выбрал тебя. Не потому что ты безопасен, а потому что ты живой. Тишина. Глубокая, настоящая. Минхо закрывает глаза. — Ты мне тоже нравишься, — шепчет он. — И это пугает. — Хорошо, — Джисон делает шаг ближе. — А мне не страшно. Так что, если что, я прикрою и твой страх тоже. Он касается губами щеки Минхо. Осторожно. Почти невесомо. И тогда внутри Минхо, тихо, почти неслышно  щёлкает. Он не бежит. Не отстраняется. Просто остаётся. И впервые за долгое, долгое время — это кажется правильным. — Пойдём обратно? — тихо спрашивает Джисон, когда звуки музыки становятся чуть приглушённее, а вечер всё больше уходит в ночь. Минхо колеблется. Там — люди, огни, взгляд. Но рядом с Джисоном — становится теплее. Безопаснее. Он кивает. — Только ненадолго. Когда они возвращаются в центр деревни, праздник уже в полном разгаре. Кто-то танцует босиком по пыльной земле, девушки вплетают друг другу в волосы цветы, мужчины наливают в кружки крепкую настойку и спорят о том, у кого самая удачная тыква в этом году. И посреди площади уже разожгли костёр. Высокий, горячий, с золотыми искрами, что взлетают вверх и исчезают в тьме. Вокруг костра столпились ребята — кто-то смеётся, кто-то отбивает ритм в ладоши. — Будем прыгать! — выкрикивает кто-то, и толпа одобрительно гудит. — Это традиция, — шепчет Джисон, заметив, как Минхо напрягся. — Прыгнешь — и загадал желание. Кто не прыгнет — тот весь год будет ссыклом! Минхо пытается усмехнуться, но в его улыбке нет лёгкости. Только напряжение. И вдруг всё меняется. Огонь. Смех. Голоса. Вспышка. Языки пламени, чьи-то руки, что тянут. Крик. Дым. Запах горелой ткани. Кожа, сдираемая с пальцев. Руки, связанные верёвками. И главное — глаза. Страшные, горящие ненавистью. Он не успевает понять, что именно произошло. Просто всё тело сжимается. Грудь перестаёт двигаться, сердце колотится в горле. Он делает шаг назад, врезается в кого-то, отскакивает, спотыкается, падает. Кто-то смеётся добродушно, не зная, что произошло. Кто-то спрашивает: — Эй, парень, всё в порядке? Но для Минхо всё не в порядке. Он чувствует, как мир становится узким. Как в ушах появляется тот самый белый шум. Как вновь вспыхивает внутри ужас, от которого он так долго бежал. Он судорожно встаёт, разворачивается и, не оглядываясь, уходит прочь, через толпу, по краю деревни, в темноту. — Минхо! — кричит Джисон, пробираясь за ним. — Минхо, подожди! *** Он находит его у старого колодца, на окраине, в тени. Минхо сидит на земле, прижав руки к голове. Дышит тяжело. Растрепанный, взволнованный, почти не замечает, как Джисон опускается рядом. — Ты в порядке? — осторожно. — Нет, — шепчет Минхо, не поднимая глаз. — Нет, я… я не должен был туда идти. — Это из-за костра? Минхо молчит. Потом кивает. Рывком. Резко. — Они хотели сжечь меня, — вырывается у него, хрипло. Слишком громко. — В моей деревне. Когда узнали, что я ведьма. Что у меня есть… сила. Я тогда сбежал. В пламени. Я чудом выжил. Джисон молчит. Минхо ждёт. Осуждения, страха, отвращения. Ждёт того, что знает наизусть. Но этого не случается. — Вот оно что, — тихо говорит Джисон. — Всё встало на свои места. Минхо вздрагивает. — Ты не боишься? — Нет, — Джисон пожимает плечами. — Меня больше пугают люди, у которых нет магии, но есть злость. Они, кажется, гораздо опаснее. Минхо поднимает взгляд. В глазах — искры боли, усталости и благодарности. Он хочет что-то сказать, но не может. — Ты не обязан прыгать через костёр, — добавляет Джисон. — Чтобы быть смелым. Ты уже прошёл через свой. И выжил. Он осторожно касается руки Минхо. Тот не отстраняется. Только смотрит, долго. Потом шепчет: — Спасибо, что нашёл меня. Джисон усмехается. — Да ты сам ко мне пришёл. Из пепла. И они сидят так, в ночной тишине, пока вдалеке гремит музыка, и огонь праздника становится просто огнём — далеким, безопасным. Не врагом. Не больше. *** Праздник остался позади. День проходит неторопливо. Джисон чинит забор. Минхо сидит рядом, плетёт венок из трав — просто так, чтобы занять руки. Периодически они переглядываются. Молча. Всё между ними — уже сказано, но не прожито. Пока. К вечеру Джисон тащит Минхо за собой в лес — «собирать целебное, и нечего дуться». Минхо ворчит, но идёт. В глубине леса пахнет сыростью и мхом, воздух плотный, прохладный, и в этом — своя магия. Минхо чувствует, как силы медленно возвращаются. Не потому что он в безопасности, а потому что впервые за долгое время хочет быть. — Джисон, — говорит он, когда они присаживаются у ручья. — М? — Ты ведь понимаешь, что я не могу здесь остаться навсегда? Может, через неделю или две меня найдут. Или я почувствую зов — магия такая. Она не терпит покоя слишком долго. Джисон на мгновение замирает. Потом кивает. — Я знаю. Но пока ты здесь — я с тобой. А потом… посмотрим. Минхо смотрит на него. Долго. Внимательно. — Ты ведь злишься. — Нет. — Джисон делает паузу. — Хотя, может, немного. Не на тебя. На всё это. На мир, который не умеет принимать таких, как ты. — Или таких, как ты, — добавляет Минхо, и его голос неожиданно мягкий. Они смотрят друг на друга. Долго. Не отводя взгляда. И в какой-то момент Джисон медленно тянется вперёд. Осторожно. Без резких движений. Как будто боится разрушить что-то хрупкое. Минхо не отстраняется. Наоборот — сам подаётся ближе. И когда их губы встречаются — это не страсть. Не отчаяние. Это тихая, благодарная близость. Тепло, которое отпускает страх. *** Дом окутан тьмой. Тишина, в которой слышно только, как ветер дёргает ставни и трещит огонь в очаге. В этом полумраке — они двое. Минхо стоит у стены, плечом касаясь холодного дерева. Джисон перед ним — близко, слишком близко, как всегда. Смотрит пристально, чуть нахмурившись, будто не может решить, поцеловать или сорваться сразу. — Ты снова уходишь в себя, — шепчет Джисон, голос почти срывается. Минхо не отвечает. Только взгляд — из-под ресниц, опасный и уязвимый одновременно. Как вспышка магии на грани. Джисон не выдерживает. Подходит вплотную, кладёт ладонь на шею Минхо — горячую, настойчивую. Их дыхание сталкивается в полуметре. Ещё секунда и губы Джисона накрывают его. Не мягко. Жадно. Как будто время ускользает, и всё, что можно — прожить сейчас. Минхо отвечает сразу. С рывком. Цепляется за Джисона, впивается пальцами в рубаху, тянет ближе. Их поцелуй становится глубоким, голодным, как будто этим прикосновением они могут что-то исцелить, спасти. Или потерять. Они сминаются в тени, спиной к стене, потом падают на постель — неровно, шумно, с приглушённым смехом и судорожным дыханием. Одежда слетает с них быстро, почти беззвучно, пальцы путаются в тканях, касаются кожи — скользят, нащупывая знакомое, но всё ещё непознанное. Минхо дрожит, но не от страха. Он впервые отдаёт себя не под давлением, а по желанию. Позволяет Джисону исследовать, целовать, дразнить. А Джисон — словно перечитывает по буквам давно заученное заклинание: с благоговением и страстью. Его руки ласкают спину, губы скользят по животу, бедру, шее — везде, где Минхо горит под ним, поддаётся, выгибается, шепчет его имя так, будто это слово — защита. — Смотри на меня, — просит Джисон, и Минхо открывает глаза. И в этом взгляде — ничего не скрыто. Ни боль. Ни прошлое. Ни то, как он к нему тянется. И то, как впервые разрешает себе чувствовать. Они двигаются в унисон, плавно, рвано, отчаянно. Джисон целует его в висок, держит за руки, шепчет слова, которые не нужно понимать, — они просто ложатся на кожу и остаются там, как заклятие. Минхо сжимает его в ответ, дышит в губы, и когда всё достигает предела — мир становится тёплым, сияющим, будто вся их магия вырвалась наружу в один вспыхнувший миг. После — тишина. Пальцы переплетены. Тела — сплетены. И нет страха. Только дыхание. И любовь, о которой никто не говорит вслух — потому что уже не нужно.