Бледные пионы

      Её волосы нежным пухом ложатся на подушку. Их цвет под стать ощущению от них — выцветший розовый, цвета бледных пионов. Ему не нравятся пионы, пахнут слишком вульгарно. А вот аромат её тела такой сладковато-тревожный, что одно это способно завести его.       Она протягивает белую, как мел, тонко-нежную руку, чуть неуверенно цепляясь пальчиками за его плечо. И целует, мягко, долго, прикрывая глаза. Он чувствует, как щекочут его лицо её трепещущие ресницы. Её губы чуть влажные и сладкие от ягодного чая. Да, она одержима поцелуями. А он в эту секунду одержим ею.       Он ласкает её тело долго и изучающе, улавливая каждый её стон, каждое оборванное дыхание. Его рука скользит между её бёдер, и он чувствует себя музыкантом, следя за тем, как она со стоном изгибается, отвечая ему. Как некоторые мужчины могут пренебрегать такими прекрасными мгновениями ради сиюминутного удовольствия? Винтер не понимает этого. Но он не намного лучше прочих.       Она сжимается, и он целует её сам. Её пальцы путаются в его волосах, его — коротко гладят её грудь. Нет, они не сливаются воедино, эта метафора пошлая и неправильная. Нет, они просто наслаждаются. Друг другом, моментом, страстью, простыми ответами на сложные вопросы. Винтер уверен, секс не нуждается в поэзии. Он и так вполне себе неплох.       Он прикусывает её в бледную шею, оставляя яркий след. Ей нравится. Он держит её за бёдра, сильно сжимая пальцы. Это ей нравится тоже, и он доволен этим. В его руках она невероятно подвижна, она то расслабляется, то напрягается, её жар заставляет терять голову и его. И, пожалуй, сейчас единственное время, когда можно отдаться безумию...       А потом он просыпался.       Тело, так и не вышедшее из кошмара, продолжало ощущаться свинцовым, неподвижным. Винтер мог только приоткрыть глаза и лишь немного повернуть голову. Впрочем, это всегда зря – взору открывался совершенно серый мир, мёртвый и пустой. Два измерения из сна будто сливались воедино, оставляя худшие черты – невероятную тоску и безнадёжность. В одиночестве после такого сна Верданди с трудом заворачивался в одеяло и впадал в беспамятство в надежде очнуться чуть более живым.       Любовь слепа — это Винтер уже понял, да только обычно она ещё и глаза забирает, не давая видеть даже самых очевидных вещей. Но он всё видел. Он всё понимал и от того ненавидел эту всю уродскую историю, в которую он вляпался.       От одного только взгляда на лицо настоящей дочери герцога одновременно скрипели зубы, сжимались кулаки и… противные бабочки начинали трепетать в животе.       Почему они не тонули в желудочном соке?       Верданди откровенно ненавидел себя за то, что чувствовал, а ещё ненавидел ту, кто довела его до этого.       Винтер знает — она убила людей больше, чем он даже может себе представить. Кровь с хладных, как лёд на далёком севере, и мертвенно-бледных рук не смывается очень давно, но Верданди с трудом отгоняет мысли о том, как это красиво должно выглядеть: алое на белом. Корит себя за это всё, ненавидит и хочет отомстить самопровозглашённой богине за всех убитых людей, вывести из своего организма проклятых бабочек и этот странный яд, который тяжестью разливался по сердцу, стоило мысли об этой тёмной твари, — чьё имя вовсе не Ивонн, — просто проскользнуть в голове.       В своих снах Винтер приставлял к бледному лбу лже-Ивонн посох и слышал низкое хриплое рычание, срывающееся с окровавленных губ в его сторону. Произнести заклинание не составляло труда никогда, да только всегда это оканчивалось одним и тем же — Винтер просыпался и чувствовал себя парализованным, едва способным дышать. От мысли, что он больше не прочувствует на себе холодный взгляд глаз цвета безмолвного неба становилось, почему-то, страшно и грустно.       Верданди должен отомстить за все смерти невинных людей, остановить многовековое угнетение и уничтожение магов, оборвать её жизнь ради мира, но когда в его руках почти оказывается та самая жизнь, которую ему бы стоило без колебаний забрать, как это делала она, Винтер отбрасывает её, обходится лишь почти несерьёзными ранениями. Он правда не хочет думать о том, что сильнее чувства справедливости и мести интерес во вкусе её поцелуев.       Он не хочет признавать, что это любовь, построенная на нездоровой привязанности.       Лучше бы любовь перечеркнула его глаза, чем дала открыть новые стороны самого себя. Лучше бы лже-Ивонн убила его, чем дала причину жить, что крылась в болезненной зависимости. Лучше бы он верил в то, что однажды станет лучше.       И лучше бы его сны так и оставались снами. Потому что видит богиня, — и смеётся, наверное, так надменно и злобно, — Верданди не хотел приставлять ко лбу лже-Ивонн посох на самом деле, не хотел видеть, что та уже не сопротивляется, а только смотрит за происходящим.       «Это ловушка», — кричал разум.       Он не хотел действительно наклоняться к лицу ближе и сливаться в последнем для него обжигающем губы и чувство благоразумия поцелуе. На вкус он был, как падение империи — дым и гарь пожарищ, гнилое мясо и завядшие пионы. И ему трудно признавать, что вкусив его однажды, он хотел бы попробовать снова.       Винтер никогда и ни к кому не был так сильно привязан, как к Лейле.       И никогда и никого не хотел проклясть так же сильно, как её.