Белая обитель Син де Арун

      Тело Хонджуна ослабло в ту же секунду, когда он направил силу рун на себя. Затем, первым из чувств, постепенно стало угасать зрение. Когда Старейшина Ан подошёл к Киму, тот видел уже лишь его расплывчатый силуэт.       — Продолжай погружаться в себя, пока не очнёшься, — ровным тоном заявил он и собирался уже покинуть эту комнату, как вдруг обронил ещё одну короткую фразу: — Если сможешь очнуться собой.       Только теперь он начал понимать, почему Старейшина назвал технику запретной. Будь она так проста, вряд ли бы её не стали массово распространять. Удивительно, что наставник Мо согласился на подобное, но, познав характер Ан Добанье, не удосужился оповестить всех о возможных последствиях. Но Хонджун бы всё равно дал своё согласие или даже настоятельно упросил старшего позволить ему это сделать. Лучше он навсегда исчезнет из этого мира, нежели просто станет бесполезным мусором, что слоняется по тёмным улицам.       Сознание оставляло его неспешно, ровно как и падало зрение.       В первый день он ещё мог видеть растворяющиеся силуэты и даже узнавал в них Сонхва и Лил. Они приходили к нему, чтобы проведать, принести еду. Придерживая его голову, они помогали ему есть.       — Мы будем кормить тебя, пока ты сможешь есть, а после Старшая сестра Мо будет готовить для тебя питательные отвары, чтобы поддерживать в тебе жизнь, — повторяли они раз за разом.       В первую же ночь он понял, что в этом состоянии у него нет понятия сна и бодрствования, дня и ночи. Его тело не в силах было заснуть, а часы стали тянуться бесконечно долго. Днём друзья коротали время. Они приловчились носить книги из библиотеки и, открывая их каждый раз на новых главах, неспешно зачитывали другу интересную информацию. Это было и правда хорошо.       Зрение продолжало падать. Глядя в потолок уже пять дней подряд, Ким едва отличал свет от тьмы. Размытые силуэты превратились лишь в тусклые пятна. Иногда они казались светлее, вероятно, если наступал день, а иногда горели ярким огнём, исходящим лишь от одной жалкой оставленной свечки.       Хонджун пока ещё мог сам есть. С трудом, но он продолжал усиленно жевать пищу.       Ему уже не требовалось направлять энергию руны на себя: та по наитию продолжала ударять в него, раз за разом проникая всё глубже. Ощущалось это как обычное тепло. Но и оно с каждым днём рассеивалось.       Хонджун переставал так остро чувствовать вкус еды, ему труднее становилось слушать книги, зачитываемые друзьями.       Когда-то ему показалось, что голос Лил изменился. Тогда он подумал, что это О Сунджи, всё же не готовая оставить его, начала тоже навещать. Но слух понемногу пропадал. Сложнее было отличать голоса, он едва уже понимал, что говорилось в тех книгах, что для него читали. Его мысли продолжали просто плыть по пучине сознания.       Тело Кима не слушалось. Он просто день и ночь бездумно, слепо смотрел в потолок, лишь изредка моргая. Когда и это стало ему в тягость, он прикрыл глаза. Мучительно долго он продолжал лежать. Он не мог уснуть, не мог и проснуться. Ему чудилось, что годы начали проноситься мимо него.       Вскоре еда сменилась лекарствами. Поначалу горький вкус на мгновенье вернул ощущения. Парень даже порадовался этой горечи, но и она пропала через несколько дней.       Погружённый в сознание, Хонджун пытался считать секунды, минуты и дни, но всё казалось растянутой бесконечностью.       Он вспоминал своё детство, пытался вспомнить лицо матери, но оно лишь глухо отражалось в сознании.       Однажды он почувствовал тепло… Горечь лекарства снова вернулась к нему, и тепло пришло вместе с ней. Хонджун тогда уже совсем сбился во времени, днях и десятилетиях. Он кружился в своём сознании и был рад вновь ощутить хоть что-то. Теплота разлилась по всему его телу. Такого он не ощущал, думалось ему, по меньшей мере лет десять. Горечь быстро исчезла вновь, став вдруг приторной сладостью.       Он не слышал, что именно ему читали, но воображение рисовало перед ним картинки. Монстры, герои, пейзажи… Всё это было лишь тонкой белой линией, бесконечно плывущей в его голове, но это позволяло ему хоть на мгновенье отвлечься от бесконечной пустоты, преследующей его везде.       Оставшись в полной тишине, темноте, без чувств и эмоций, он начал даже забывать, кем являлся. Постепенно сознание уходило от него всё дальше. Ещë какое-то время назад он помнил собственное имя, а теперь уже забыл… не помнил и своего лица.       Лишь тепло на губах и горький вкус лекарства на секунду возвращали ему ощущение жизни. Горечь приходила иногда, совсем редко, но её тепло дарило ему маленький луч света. Позже горечи уже не было, а тепло растворялось во всём его естестве.       Он не помнил себя, не помнил ничего из реального мира, только чувствовал, как пышет жаром что-то возле него, и снова хотел соприкоснуться с этим каждый раз, когда оно исчезало. Забыв обо всём на свете, он вспоминал лишь те моменты, что настигали его.       И он просто стал их ждать.       Забыв, зачем он в этой темноте, не зная, как долго и далеко ему нужно идти, он остановился на одном месте. Он продолжал стоять в собственном сознании и только ждал, когда тепло вновь настигнет его… Но сколько бы ни ждал, оно больше не возвращалось. Словно наградив его той незабываемой волной, оно растворилось внутри, отдав все последние живительные силы.       От понимания, что тепло покинуло его и не собирается возвращаться, исчезла и вся его взрослость.       Теперь внутри темноты стоял лишь маленький ребёнок, покинутый всеми. Он смотрел из стороны в сторону и не знал, что должен делать. Ему было грустно, больно… Резкий прилив эмоций ударил в десятикратном объёме, и ему стало так плохо, что ребёнок просто заплакал. Почему даже это тепло ушло от него? Почему все покинули его?       — Кто-нибудь… — позвал он своим детским голосом. — Тут есть хоть кто-нибудь?       Но даже эхо не отозвалось.       Он осел и, обхватив колени, сжался в крошечный комок. Слёзы потекли ручьём.       — Хоть кто-нибудь… Хоть кто-нибудь, — повторял детский голосок.       И ребенок становился всё меньше, растворяясь в этой темноте. Не получалось сопротивляться, не было сил больше ни на что… Он совершенно один, он сбился с пути, он заплутал…       — Я рядом, — раздалось в темноте.       Маленький мальчик поднял большие глаза, но по-прежнему не мог ничего увидеть. Его тело, уже почти растворившееся во тьме, вдруг полностью оказалось окутано теплом. Возле уха ласково шептал незнакомый ему голос:       — Все хорошо, я рядом…       В груди что-то отогрелось.       Опустив голову, мальчик увидел, что на его груди сияют золотом несколько закорючек. Золото постепенно начало расцветать на его крошечном теле. А голос продолжал шептать на ушко.       Мальчик обернулся, но рядом никого не оказалось. Или же он просто по-прежнему не мог видеть. Он протянул руку, желая коснуться. Но голос, чьи слова он уже не понимал, продолжал куда-то вести его. Мальчик всё пытался и пытался схватиться за него, но тот продолжал лишь нашёптывать ему где-то возле уха:       — Хонджун.       Имя. Как давно он не слышал это имя.       Чьё оно? Принадлежало ли незнакомцу? Он пытался представиться? Но как мальчику ответить на это? У него не было имени. Не было ничего в этом мире, что принадлежало бы мальчику, даже глупого маленького имени. Он вдруг остановился, потому что ему показалось, что тепло пропало.       Тогда мальчик снова сел, обхватив ноги, прижав колени к груди. Он стал думать над своим именем. Ему тоже хотелось представиться этому Хонджуну. Хотелось узнать его получше и, может, побеседовать, ведь мальчик знал только его одного. Ведь если этот голос пришёл к нему однажды, то, может, вернётся и потом?       Мальчик продолжал ждать. Он не мог уснуть, не мог и проснуться. Он снова переставал существовать, как вдруг голос снова произнёс:       — Как ты?       — Миньхон! — выкрикнул мальчик. — Моё имя Миньхон!       Он представился незнакомцу и услышал лёгкий смешок где-то рядом. Это был такой тёплый и родной смех, что мальчик тоже заулыбался. Он снова испытал новое для него чувство. Опустив голову, он увидел, как символы на груди стали больше. Их золотое свечение уже касалось его плеч. Мальчик вдруг понял, что каждый раз, когда приходит голос, в этом тёмном мире появляется капля света.       И так ребёнок снова стал ждать.       Голос приходил время от времени. Он говорил немного, лишь пару фраз, и каждый раз мальчик не знал, что ответить. Ему хотелось вновь испытать то манящее тепло, ведь оно оставалось единственным, что он неустанно помнил.       Когда голос появился снова, мальчик обернулся на звук и громко вскрикнул:       — Ещё тепла, дай мне ещё немного тепла!       И тогда он почувствовал его всем телом. Он был услышан этим странным существом в темноте. Оно окутало его всего и стало так хорошо. Прикрыв глаза, мальчик ощутил, что он не одинок. Его тело чувствовало тепло чужого тела. А когда мальчик открыл глаза, то заметил, что его детские руки стали крупнее. В тот момент, посмотрев на своё тело, он заметил, что и символы увеличились вместе с ним. Золотое свечение затрагивало его руки. Оно было настолько сильным, что могло освещать темноту вокруг. И хотя всё оставалось по-прежнему чёрным, юноше казалось, что стало чуточку светлее.       И он снова мог лишь продолжать ждать. Досадное ожидание сменилось волнительным. Он знал, что голос снова вернётся к нему и скажет пару слов…