Я лампадой души освещу тебе путь в ночи

      Стены дворца Сянлэ отливают сусальным золотом. Се Лянь, весь в предвкушении, спешит на долгожданную встречу с родителями. Три года, проведенные им среди даосов, сделали из него настоящего стойкого воина, с несгибаемой силой духа и волей к победе — прежде всего, над своими слабостями. Покидая дворец худеньким угловатым подростком, он вернулся в него стройным и изящным юношей, с красиво очерченными мускулами и невероятно светлым одухотворённым лицом, сияние больших добрых глаз на котором делали его лишь прекраснее.       Отец, матушка…       У Се Ляня всё трепещет в груди, когда он слышит шуршание дорогого шёлка на платье матери.       Скоро я смогу обнять вас.       Ресницы Се Ляня порхают, будто бабочки. И где-то в глубине его сердца мерцает огонёк тоски по ещё одному человеку.       Интересно, каким ты стал, Хуа Чэн?..       Се Лянь помнит их весёлые игры, помнит их купание в озёрах и лазанье по деревьям, помнит их маленький побег из дворца и совместную ночёвку в горной пещере. А ещё то, как перед разлукой, два с детства лучших друга запустили в небо один на двоих фонарь. И даже не зная наверняка мысли другого, оба шептали одними губами одно и то же желание: навсегда остаться друг для друга неугасаемым светом и маяком души.       Звонкие поцелуи и самые тёплые объятия, возгласы радости — от долгожданной встречи, и гордости — от того, каким взрослым стал их царственный сын.       Едва стихли первые всполохи счастья, Се Лянь оглядывает тронный зал, пытаясь узнать в лицах воинов по периметру то самое, так желанное его взору. — Отец, а где… где Хуа Чэн? Здоров ли он? — По моему поручению занимается подготовкой к Празднику Фонарей. Ведь сегодня он будет особенным — вернулся любимый Принц государства Сянлэ, его надежда и будущая опора. — Хорошо. Позже увижу его, — Се Лянь так и не научился скрывать своих чувств.       Он переводит взгляд на лицо матери. Та лишь снисходительно улыбается и слегка качает головой. И Се Лянь вспоминает их давний разговор. — Наследнику престола стоит быть осмотрительнее. — Что вы имеете в виду, матушка? — Знаешь, твоя дружба с этим Хуа Чэном… она может быть неправильно истолкована другими. — Вот как?.. Почему же? — У нашего рода есть немало врагов, которые не преминут воспользоваться любой из твоих слабостей. — Но дружба с Хуа Чэном — это вовсе не слабость, матушка. Она делает меня сильнее и увереннее в себе. Хуа Чэн так добр ко мне и так предан нашей семье. Он ни за что не предаст нас. — Ты ещё очень юн. И многого не понимаешь.       Се Лянь встряхивает плечами: он и сейчас бы не понял, чем их дружба может навредить ему.       Через час Се Лянь, притаившись среди садовых деревьев, окружающих их дивный дворец, наблюдает, как по тропинке отчеканенным солдатским шагом идёт высокий широкоплечий юноша в черно-красных одеждах. Волосы его достают до лопаток, а на правое плечо ниспадает тонкая косица, придающая облику этого статного воина изюминку. Сбоку свисает белый ятаган, а сапоги будто звенят серебром.       К празднику нарядился? — хихикает про себя Се Лянь.       Се Лянь достает из широкого рукава детский бумажный самолётик и, подкравшись поближе, запускает его аккурат между острых лопаток юноши. Тот мигом замирает, выхватывает ятаган и принимает боевую стойку: — Кто здесь?! А ну выходи и сразимся в честном бою!       Се Лянь, в шутку подняв руку, выходит из-за деревьев: — Всё, всё, сдаюсь тебе без боя.       Се Лянь смеётся, ожидая, что и его давний друг тоже рассмеётся на этот розыгрыш. Но Хуа Чэн, завидев его, быстро убирает ятаган, склоняет голову и складывает руки в почтительном жесте: — Прошу прощения, Ваше Высочество… не мог знать, что это Вы… — Пфф, какое ещё «Высочество» между нами? — Се Лянь подходит совсем близко, — это же я, Хуа Чэн, неужто совсем забыл своего друга? — Никак нет, Ваше Высочество. — Да что ж такое-то?! Забыл, как звал меня? — Нет, Ваше Высочество. Не забыл, — Хуа Чэн так и не поднимает головы. — А помнишь, как мы на спор сливы на рынке воровали? А попало только тебе… ты меня так и не выдал. — Помню, Ваше Высочество. — Вот же заладил! А то, — Се Лянь жмурится и улыбается с искоркой озорства, — как в пять лет, когда играли в саду, надел на меня венок из ромашек и сказал, что теперь я твоя невеста? — Честно сказать… стыдно и вспоминать такое. Но я помню, Ваше Высочество, помню и хотя бы сейчас прошу у Вас прощения за ту глупую детскую шалость. — Глупую?.. — у Се Ляня сердце опускается. Какие же мы были маленькие… но такие свободные.       В этот момент подувший ветер поднимает волосы Хуа Чэна, так что Се Лянь замечает, что правый глаз юноши закрывает чёрная повязка. — Что это с тобой, Хуа Чэн? — Глаз в учебном бою повредил. Лекарь сказал, что заживёт. И я снова смогу с достоинством защищать Вас.       Се Лянь хочет дотронуться до его лица, но Хуа Чэн, угадав его намерение, отшатывается от него и снова просит прощения. — Если дружить не хочешь больше — так и скажи, — обиженно бурчит Се Лянь. — Хочу, — Хуа Чэн наконец-то поднимает на него взгляд, — но не могу, Ваше Высочество. — Да почему?! Что успело измениться за эти годы? — Всё. Всё успело измениться, Ваше Высочество. Простите меня, если чем-то обидел. — Ничем ты меня не обидел, — а сам дует губы, — «Ваше Высочество, Ваше Высочество». А когда-то называл «гэгэ». Мне это больше по сердцу было. — Разрешите мне уйти. Ещё нужно кое-что подготовить к вечеру, — опять склоняет голову Хуа Чэн.       Принц кивает, складывая на груди руки: радость от возвращения домой уже не ощущается им так ярко.       Когда после дворцового пира наступает время церемонии запуска в небо праздничных фонарей, что должна пройти на высоком холме неподалеку, Се Лянь опять ищет глазами Хуа Чэна. Тот стоит поодаль с пустыми руками.       Вот как… всё для всех приготовил, а сам… сапожник без сапог.       Ну уж нет!       Се Лянь смело шагает в его сторону. Хуа Чэн тут же пятится, склонившись перед ним. Тогда Се Лянь берёт его за руку и бежит с ним вниз, затем через пролесок и ещё чуть дальше, пока они не оказываются у подножия другого одинокого холма. Только тогда Принц отпускает его руку. — Ну вот что, Хуа Чэн, брось ты уже эти игры в принца и его верного воина. Я и так наслышан о твоих успехах и доблести. И сам знаю, какой ты благородный и как верен нашей семье. Но это никогда не мешало нашей дружбе. Так что же сейчас произошло? Всего три года… а тебя как будто подменили. — Всего три года… — тихо вторит ему Хуа Чэн, — мучительно долгие три года, а я ни дня, ни ночи не провёл, не думая о Вас. Знал, что нельзя, а всё равно думал.       У Се Ляня будто груда булыжников с души падает. Встаёт совсем близко и щекой прислоняется к груди с гулко бьющимся под ребрами сердцем: — И я о тебе думал. Сидел там сутками с полностью отрешённым лицом, а мысли всё кружились и кружились бабочками… всё думал, как ты тут? Каким я тебя увижу… так тосковал по нашим детским забавам и по шуточным боям на деревянных мечах. А теперь вот, гляди, — Се Лянь гладит белую сталь, — какой у тебя меч. И сам ты, — Се Лянь поднимает на него свои чудесные глаза, — сам ты — настоящий воин.       У Хуа Чэна дрожит дыхание. Широкие ладони ложатся на плечи Се Ляня, а затем руки его и вовсе притягивают Принца к себе в самые крепкие, самые долгожданные объятия. Фонарь падает на землю. Се Лянь поднимается на цыпочках и касается губами повязки на глазу: — Пускай заживает быстрее. — Гэгэ… — наконец, слетает с губ Хуа Чэна, которые накрывают мимолётным поцелуем губы Принца. — Мой драгоценный гэгэ.       Се Лянь, ощущая прилив крови к щекам, опускается на пятки и снова прислоняется щекой груди Хуа Чэна. И вдруг замечает, что в кончик косы вплетена красная бусинка. Когда-то такие были инкрустированы в его маленькую детскую корону. Се Лянь улыбается и обнимает Хуа Чэна за талию.       Через несколько минут к стае светящихся фонарей в небе присоединится ещё один, самый яркий, хранящей в себе одно на двоих, самое заветное желание.