Tu semper ameris

У Дазая брови поднялись от удивления. То есть Куникида просто поставил его перед фактом дела, когда он опоздал на целых пятнадцать минут и… секунды тоже были, но опоздавший их не считал, прикинув, что это дело можно оставить коллеге. Выглядел он как обычно: блондинистые волосы убраны в низкий хвост, бежевый костюм идеально выглажен, серые глаза прячутся за очками, да и лицо такое же угрюмое. И, разумеется, можно было проигнорировать этот совершенно невозможный факт, от которого волосы едва не встают дыбом, но это совсем не в стиле Осаму, поэтому, щелкнув пальцами и схватившись за голову другой рукой, он воскликнул: — Куникида! Неужели ты наконец-то принимаешь меня таким, какой я есть?! Совсем не пунктуальным, но таким потрясающим! — кажется, его глаза заблестели, а удивление, перемешанное с восторгом, было очень натуральным. — Кончай шутить! То, что я закрыл глаза на твое уже семнадцатое опоздание подряд, еще не значит, что тебе это разрешено! — возмутился Доппо, а после, поправив очки, добавил: — У нас серьезное дело. А ну переставай дурака валять! — Как скажете, босс! — отсалютовал ему Дазай, однако серьезное лицо сделал. — Что за дело? — Одна религиозная община, — ответил ему женский голос. Это была Йосано, появившаяся с двумя кружками кофе сбоку. На ней была рубашка с черным галстуком и брюки, а в волосах красовалась заколка в виде бабочки, которую она когда-то купила в каком-то из ларьков на их прогулке. Осаму и не заметил, как девушка подошла, но увидев ее, искренне улыбнулся. Акико также ответила ему улыбкой и добавила: — Доброе утро, Дазай. Сегодня ты почти что вовремя, — она протянула ему одну из кружек, белый цвет которой разбавляли коричневые полоски, себе же оставила привычную белую. Если честно, Дазай и не вспомнит, в какой момент они с Йосано стали настолько близки, что у них появилась традиция варить кофе друг другу, если кто-то из них приходит раньше. Кажется, начало положил разговор несколько месяцев назад, когда он зашел в кабинет Йосано, чтобы спросить ее о наличии таблеток от головы, но тут же забыл о вопросе, да и о головной боли, услышав играющих на фоне The Smiths. Йосано сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, мотая в такт ногой, на которой был черный каблук. Услышав хлопок двери, она приоткрыла один глаз и, увидев горящие глаза и потрясение на лице, улыбнулась. «— Что-то нужно? — спросила девушка, садясь ровно.» Кажется, ничего нужно больше не было. «— Ты слушаешь The Smiths! — воскликнул Дазай, театрально падая на кушетку. — Кто бы мог подумать!» Кто бы мог подумать, что Осаму получит такой взрыв эмоций, когда услышит, что у кого-то схожий музыкальный вкус с ним. Девушка прошла к полке, на которой стоял чайник, проверила количество воды, и, щелкнув кнопкой, ответила: «— Не расслабляйся, следующая в плейлисте Patti Smith, — повернулась и подмигнула Йосано, видя, как улыбка парня становится все шире.» В тот день они разговорились о музыке, а через неделю уже сидели вместе в караоке-баре и договаривались о песне, которая будет спета следующей. Разговоры о музыке дарили ощущение уюта, а потом к ним добавились еще и фильмы. К походам в караоке добавились кинотеатры, а потом и вовсе домашние посиделки с попкорном и газировкой. Дазай так-то не искал медь, а уж тем более не рассчитывал на золото, но Йосано стала буквально бриллиантом в его взаимоотношениях с людьми. Они почти — никогда — не разговаривали на личные темы. Не хотелось. Им вполне хватало непринужденного общения, которое, разумеется, со временем перестало ограничиваться только музыкой и фильмами. Однако оно не выматывало, наоборот, успокаивало. Возможно, потому что они оказались похожи. Никто не хотел оголять душу, говорить о чем-то глубоко личном, показывать себя с неизвестной стороны. Четкого определения их общению давать никому не хотелось. Им было приятно друг с другом — это единственное, что имело вес. Выходит, приятели? Впрочем, это не так важно. — Душа моя! — принимая свою кружку кофе, восклицал Дазай. — Теперь утро стало действительно добрее! Однако серьезно? Религиозная община? — парень даже расстроился. — Кажется, мы дружим с сектами. Чем кому-то так не угодили ребята, верующие во что-то свое? Это же не какой-нибудь Сёко Асахара со своей «Аум Синрикё», хотя, признаться честно, это было бы интересно, — он сделал задумчивый вид. — Не «Аум Синрикё», но секта, в интересах которой стоит геноцид, — поправил очки Куникида. — В данный момент насчитано уже семь случаев по Японии за последние два месяца, причем отличительной чертой является то, что каждому убитому завязали на глаза белую ткань со всевидящим оком золотого цвета. — Куча символизма: чистота, божественная сила, милосердие, победа добра над злом, скрытая истина, — Осаму хотел было хлопнуть в ладоши, но вспомнил про кружку кофе, которая все еще была в его руках. Сделав несколько глотков уже теплого напитка, спросил: — И нет никаких следов? — Что удивительно, нет, — вновь заговорила Акико. — Или нам о них просто неизвестно, однако места преступлений осматривали несколько раз, — она спокойно пила свой кофе в процессе разговора и иногда крутила рукой в воздухе, настраивая себя на дальнейшие слова. — Дело занятное, но стоит быть аккуратными, пока мы в неизвестности. — Поразительно, насколько буднично вы говорите о секте, которая убивает одаренных, — Куникида положил руку на лоб и почти умоляюще добавил: — Это же серьезно, проявите хоть немного соответствующее отношение. — Извините, босс, — Дазай опустил глаза на кружку все еще недопитого кофе и продолжил, постепенно делая интонацию восклицательнее: — Это действительно серьезно, а мы дурачимся! Лично я даже вспомнил песню, которая прекрано скажет все за меня, — парень прокашлялся и начал напевать: — Я искал работу, и потом я нашел работу, и видит Бог: сейчас я несчастен!* — он поднимает глаза и улавливает лицо Доппо, на котором разве что не текстом написано, что «еще секунда — и ты погиб», и беззвучно хихикающую Йосано. — Дазай, пойдем, мне еще нужно прибраться в кабинете, а тебе доделать отчеты, которые мы искали всем отделом, — девушка кивает на свой кабинет и направляться в его сторону. Она, разумеется, не видит вмиг округлившихся глаз приятеля, однако слышит шаги, нагоняющие ее, и изумленную интонацию: — Ты где их нашла? Я думал, они пропали навсегда и я их больше никогда не увижу! Я даже успел обрадоваться... — Ты у меня в сумке их оставил, когда мы бегущего в лабиринте пересматривали. Ты забыл напомнить, чтобы я их отдала, а я — что они существуют. — Я бы тоже предпочел забыть об их существовании, — они доходят до кабинета и Осаму открывает дверь. — Дамы вперед, — улыбаясь. Дверь закрывается, а Куникида, все это время смотрящий им в след, шумно выдыхает. Кажется, он успел и позеленеть от злости, и потемнеть от горя, и вообще окрасить всеми цветами радуги и пережить все преломления света, которые принесли собственные эмоции. Из этакого глуха его вывел голос, прозвучавший рядом. — Ты в порядке? На тебе лица нет, — рыжие волосы парня были растрепаны, глаза под ними спрятаны, а толстовка была явно не по размеру. Куникиде пришлось несколько секунд вспоминать, кто стоит сбоку прямо сейчас. Танидзаки же всматривается в лицо Доппо, пытаясь разобрать хоть что-то из того, что второй мог испытывать сейчас. — Да, — выпрямляясь, — просто небольшой передоз беспечности с утра.

***

— Разумеется, ты уже в курсе, что на нас решило выйти то детективное агенство, — парень с белыми волосами, заплетенными в косичку, зашел в помещение, в котором было слишком много воздуха из-за небольшого количества мебели, а также царил белый цвет. Несколько лет назад он, вероятно, свихнулся бы, проведя тут больше времени, чем пару минут, однако люди привыкают и адаптируются. На секунду у него даже промелькнула мысль, что его оранжевые штаны, на которых по длине был кастомизирован Гарфилд, и черная футболка даже лучше выглядят в такой обстановке. — Разумеется, — ответил ему Федор, который поставил чашку своего чая на подоконник, а сам, согнув ноги в коленях, сидел на кровати, прислоняясь спиной к батарее. Сам парень также хорошо контрастировал с комнатой: единственное темное пятно. Кажется, до этого он рассматривал стену над дверью, но сейчас взгляд пришлось опустить на гостя в своей комнате. — Больше ничего не скажешь на этот счет? — Гоголь подошел к кровати Достоевского и, взяв не свою чашку с нарисованными жучками с подоконника, отпил и добавил: — У тебя даже этот несчастный чай остыл. Сколько ты уже времени сверлишь взглядом стену? — Холодный чай тоже вообще-то вкусный, — однако на секунду Федор действительно задумался о количестве прошедшего времени. Впрочем, оно не особо его волновало. — И что ты хочешь, чтобы я сказал? Очевидно, они мнения, что мы не очищаем души, а просто умерщвляем одаренных по своей прихоти, — он прикрыл глаза ладонью, постепенно перемещая ее на волосы. — Достаточно классическая история, как мне кажется, для нашего дела. — Справедливо, — улыбнулся Николай, присаживаясь рядом. — Кстати, поступило еще несколько электронных писем. С одним из отправителей сейчас общается Агата. Достоевский снова взглянул на него и едва заметно улыбнулся. Иногда он и сам сомневался в правильности действий их общины, однако Агата стремилась его подбодрить. Пожалуй, Кристи была единственной, с кем Федор мог обсудить тревожащие его моменты на чуть менее беспокойном уровне. Разумеется, он многое не договаривал, умалчивал и отнекивался, но действительно старался хотя бы приблизиться к искренности, насколько было позволено ему им же. Доверие было шатким, но Агата никогда его не подрывала. Наоборот, девушка пыталась укрепить его и никогда не навязывалась и не давила. На самом деле, как бы Федор ни хотел быть искренен с Агатой хотя бы наполовину, он не мог быть с ней искреннее, нежели с собой. Парень как будто запутался, а самоанализ выявлял новые вопросы, на которые ответ нужно было собирать по крупицам из разных уголков сознания. Как бы этого ни хотелось, но роскошь в виде правды самому себе ему доставалась крайне редко. В один из вечеров, глядя из окна своей комнатушки, которая располагалась на четвертом этаже в хрущевке, на покачивающиеся листья в такт ветру, а где-то за ними ездили машины и зажигались окна других комнатушек в квартирах, Федор пришел к выводу, что искренность у него ассоциируется с звездой. Бог знает, почему именно она — первый пришедший в голову символ. А вот Агата ассоциировалась у него с закатным солнцем. У нее были блондинистые волосы со стрижкой каскад, которые легко вились на концах, изумрудные глаза, ростом чуть ниже Федора. Парень задумывался о причине подобной ассоциации несколько раз, но так ни к чему и не пришел. Точнее, не пришел к четкому ответу. Он просто так чувствует, видит, ощущает. И за одной из чайных посиделок на кухне в одной из квартир хрущевки, в которой располагалась только их, как выражалось большинство, «община», Достоевский поделился с ней своей ассоциацией. Кристи прикрыла рот рукой, тихонько посмеялась, а после тепло улыбнулась. «— Я могу считать это комплиментом? — спросила она, все еще тепло улыбаясь. — Впрочем, мне нравится закатное солнце. И приятно, что у тебя такая теплая ассоциация со мной. Ты у меня ассоциируешься с полумесяцем.» Возможно, она тоже так чувствовала, видела, ощущала, а может, у нее были более глубинные причины — Федор не знал: он не спросил. Однако было в этом что-то приятное. Сама Агата Кристи была приятной. Их отношения можно было бы назвать интимными, но никак не связаны с сексом, который люди зачастую и принимают под понятие интимного, игнорируя настоящее значение. В их организации, например, несколько людей точно задумывались о подобном. Никого из обсуждаемых это никогда не волновало. — Как долго? — справился Достоевский, вставая с кровати, а после вполз ступнями в мягкие тапки из овчины. — Со вчерашнего вечера, — ответил Гоголь. — Надеюсь, ей удастся отговорить этого бедолагу. Слишком много случаев за последние два месяца. Даже мне это не нравится, — добавил, покачивая головой. Подтянув к себе и осушив оставшийся чай одним глотком, он устроился на кровати, ставя подушку чуть выше, чтобы облокотиться на нее спиной. — В следующий раз пей свой чай быстрее, он же превращается в невесть что, — добавил Николай, наблюдая, как Федор надевает черную байку поверх футболки. — Сам же допил, не я тебя заставлял, — буркнул Федор. — Мне горло нужно было промыть. — Кувшин с водой на столе стоит, — он указал ладонью на прозрачный кувшин, возле которого стоял высокий стакан. — Я не знал о его существовании, — невозмутимо произнес парень и отвернулся к окну. — Ты мне сам его вчера принес, — Достоевский смотрел на Гоголя, который выпучил глаза, но через секунду, прочистив горло и сложив руки на груди, ответил: — Значит, больше не буду.

***

Вечер подкрался незаметно. Точно так же незаметно для себя Осаму снова оказался на лавочке, на которой вчера встретился с Шапкой-Ушанкой. Самая отдаленная, которую освещал лишь тусклый свет фонаря. Он разглядывал деревья, ветки которых качались на ветру, аллею, вдоль которой фонари светили ярче, и, наконец, его взгляд зацепился за что-то более интересное. Вернее, за кого-то. По мере того, как силуэт приближался, Дазай уже догадался, кто это. Он узнал по походке. Идущий выглядел отлично от вчера: на парне были черные штаны, такая же байка, единственное, что осталось неизменным — черное пальто, которое висело на его плечах. На лице Осаму невольно появилась легкая улыбка, а в голове стояла температура, которую он видел минут пятнадцать назад на термометре на одном из зданий по пути, а отметка там гласила двадцать четыре градуса по Цельсию. — Добрый вечер, Дазай Осаму. Надеюсь, мое пальто до сих пор нравится Вашему?