Double Touche

— Je vais vous chercher le petit déjeuner à l'étage, — робко предлагает Жюли после долгого молчания, в котором мы стоим посреди пустого обеденного зала как две дуры. Не отвечаю. Я знаю, что она не виновата, но чувствую хоть какое-то облегчение от того, что ей стыдно. Возвращаюсь в свою комнату, и по пути у меня созревает план. Маркиз больше не застанет меня врасплох. В следующий раз, когда он захочет увидеть меня, чтобы поиздеваться, я буду готова. Решительно открываю двери в гардеробную и принимаюсь изучать содержимое каждого одежного чехла, каждую шмотку на вешалке и каждую обувную полку. Периодически залипаю, потому что у меня никогда не было таких дорогих и изысканных вещей. Кое-что примеряю и невольно фантазирую, что все это принадлежит мне. Среди этой одежды и обуви есть настоящие произведения искусства, которые мне просто некуда было бы надеть в обычной жизни, и которые я не могу прекратить рассматривать и трогать. А есть вещицы, которые будут смотреться на мне так, что Маркиз проглотит свой королевский язык, подавится ядовитой слюной или уж хотя бы сляжет на недельку со спермотоксикозом, если он все-таки не импотент. Кто бы ни собирал для меня этот временный гардероб, он мой друг. Он знает, в чем я могу убивать. Перевешиваю и переставляю все для собственного удобства, чтобы знать в какую сторону податься, если когда-нибудь еще раз на сборы мне дадут всего минуту. — Mademoiselle? — Слышу голос Жюли и вспоминаю о ее существовании. — Vous n'avez rien mangé… Выглядываю в комнату. Обнаруживаю поднос с булками, фруктами и кофе прямо на своей кровати, и еще один — с сыром, супом и хлебом у нее в руках. Я пропустила мимо ушей, когда Жюли принесла завтрак, но ей об этом знать не обязательно. Тем более что я все равно не стала бы есть булки. — Je ne mange pas… ээээ… всякую сдобу. Sors ça d'ici. — Mais c'est pain au chocolat… — возражает она, почему-то шокированная. — Je vous ai déjà apporté le déjeuner… — Tu peux laisser ça, — указываю на поднос в ее руках. Значит, Его Мудейшество не желает видеть меня за обедом. Или, что еще лучше — вовсе не обедает дома. Прекрасно. Я успею перебрать весь оставшийся гардероб, шкафчики в ванной, если в них вообще что-нибудь есть, и туалетный столик до вечера. — Á quelle heure… Эммм… A quelle heure le Marquis descend-il au petit-déjeuner? — Toujours à neuf heures du matin, — отзывается Жюли, все еще немного пристыженная утренним инцидентом. — Donc, à partir de maintenant… Буди меня, блин, хотя бы! Réveille-moi à sept heures!, — требую угрожающе, насколько позволяет мой франглийский. — Oui, Mademoiselle, — Жюли опускает голову точно так же, как делает это в присутствии Маркиза, и удаляется, прихватив с собой нетронутый завтрак. Осмотрев шкафчики в ванной, обнаруживаю, что к моему пребыванию здесь готовились основательно. В них уместилось все, что может чуточку охладить мой гнев. Дорогая уходовая и декоративная косметика, которую я никогда не смогла бы себе позволить, пусть и вкладываю в себя все свободные деньги. Брендовые духи. Злополучные расчески всех видов и форм, заколки, средства для укладки волос, включая такие, о существовании которых я не подозревала. Предметы гигиены. Даже наклейки на соски — наверное, чтобы не было так заметно, насколько я довольна найденными сокровищами. Ко времени, когда добираюсь до бельевых ящиков, мое настроение и вовсе улучшается до отличного. Маркиз де Грамон определенно не импотент. Возможно ему пару раз прищемило пенис, когда мы виделись, но я уверена, что ни одна женщина не заполнила бы аж два больших ящика тончайщим кружевом, вуалью и шелком, не прихватив при этом хотя бы пару-тройку обычных хлопковых слипов на те самые случаи, когда секс невозможен по естественным причинам. Вечером расстилаю в комнате резиновый коврик, который нашла задвинутым в самый анус гардеробной, и приступаю к тренировке. Занимаюсь дольше, чем обычно, дабы возместить вчерашнюю поблажку. Не реагирую на звуки подъезжающих и отъезжающих машин, на приглушенные голоса снаружи. В доме сегодня людно, что-то где-то происходит, и мне это даже нравится, пока меня не трогают. Жизнь здесь может быть вполне сносной, если Маркизу нет до меня дела. Как раз приступаю к растяжке, когда слышу стук в свою дверь. Медленно отрываю плечи и грудь от пола, лежа на животе, тянусь назад и командую Жюли с ее очередным подносом: — Entre. Не отвлекаюсь на нее. Постепенно выпрямляю руки, тяну спину и шею, закрыв глаза в полном расслаблении. Это моя любимая часть тренировки. — Entre, — наставительно поправляет мужской голос с противной хрипящей «r» в конце и непонятно откуда взявшейся то ли «о», то ли «а» в начале. — Твой акцент причиняет мне боль. Встань. Повинуюсь чисто автоматически, не успев даже напомнить себе про пять миллионов. Это Маркиз собственной персоной посетил мою скромную музейную опочивальню. Уже вновь переоделся — бог знает зачем — и совершенен до последней ниточки как всегда. Он не кричит, и наверняка считает что не грубит, ибо говорит спокойно и как будто даже лениво. Такая у него дурацкая сонная манера, это я заметила еще в клубе. Но в его голосе звучит что-то повелительное, полная уверенность в собственной власти, и возможно поэтому люди подчиняются без раздумий. Мысленно ставлю галочку: надо тоже попробовать говорить так с людьми. — Это бриджи для верховой езды, — Маркиз замечает как бы между прочим, махнув в мою сторону пальцем, — а не для йоги. — У меня есть леггинсы, — невозмутимо объясняю, стараясь глядеть ему в глаза, а не на ботинки или сюртук. — Но мне не дали возможности прихватить их с собой, как и прочую мою одежду. Не понимаю, услышал ли он вообще. Ноль внимания и ни малейшего интереса на лице. Глядит на меня исподлобья, чуть наклонив голову, как будто я издаю белый шум — монотонный, отупляющий и скучный. — Ah oui, — наконец Маркиз щурится, делая вид, будто что-то припоминает. — Те изношенные тряпки, которые ты так и не вынула из чемодана, верно? Одежда для дешевой проститутки из нью-йоркской подворотни, — он произносит нарочито задумчиво. — В моем доме такое не наденет даже прислуга. Плавно наполняю легкие воздухом и так же плавно и бесшумно его выдыхаю. Не реагировать. Никак. Пусть говорит, что хочет. Он мне платит. — Я намерен пройтись перед ужином. Ты составишь мне компанию и будешь выглядеть как женщина, которая себя уважает. И еще: позаботься, чтобы нам больше никогда не пришлось обсуждать твой внешний вид. Это доставляет мне… неудовольствие. И с этим своим «неудовольствием» он исчезает в коридоре, не указав ни время, к которому я должна спуститься, ни даже место, где он будет меня ждать. Да исполнить лэп-дэнс верхом на вонючем бородатом жирдяе было бы приятнее, чем минуту поговорить с этим надутым выхоленным козлом. Начинаю задумываться, что пять миллионов — вполне оправданная сумма за «честь» находиться в его обществе целых три месяца. Трачу несколько минут на то, чтобы смыть с себя испарину и шлейф мужского парфюма, который не только остался в моей комнате после Маркиза, но и, кажется, осел на мне самой. Закалываю волосы в узел на затылке — самый непорочный, какой может соорудить «дешевая проститутка из нью-йоркской подворотни». Надеваю широкие брюки и пиджак одинакового кремового цвета, черный корсет под пиджак — куда скромнее чем те, в каких я привыкла танцевать, и черные же туфли. Еще на несколько секунд застреваю перед зеркалом, чтобы хоть минимально подвести глаза. — Вот и поглядим… — вслух себя успокаиваю, насколько вообще могу говорить внятно с раскрытым ртом, пока крашусь. — Как ты запоешь… когда засвербит… в штанах… лягушатник. Тщательно себя осматриваю и не нахожу, к чему он мог бы придраться на этот раз. Веду рукой над нестройным рядком флакончиков с духами и останавливаюсь на последнем. Если бы белый цвет мог чем-нибудь пахнуть, он пах бы так. Наношу капельку за уши, чтобы попробовать замаскировать запах Маркиза, потому что он будто увяз у меня в носу, и даже при помощи душа избавиться от него не получилось. К несчастью, я всегда питала слабость к хорошим мужским ароматам. Возможно потому, что не так много мужчин в моей жизни пахли парфюмом, а не перегаром, потом или рвотой. Выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, настроенная игнорировать любые унижения с его стороны. Отключить эмоции и просто сделать свою работу, в чем бы она теперь ни заключалась. Ловлю на себе взгляды встречных незнакомцев, но по одной и той же броши на лацканах понимаю, что они здесь не чужие. В холле вижу знакомого амбала, и он, секунду назад стоявший у лестницы как статуя, сейчас же прилипает ко мне. Топает следом. — Куда торопишься, minou? — слышу его позади, но не отзываюсь. Останавливаюсь перед дверьми, а они здесь здоровенные, и дожидаюсь, пока он откроет их для меня. Амбал медлит, скалясь. — Принарядилась для вечернего променада? По его издевательской предвкушающей морде вижу, что он очень хорошо представляет себе, что это будет за променад. Но я и сама не жду от этой прогулки ничего хорошего. Поэтому просто гляжу на амбала, как на дерьмо, пока он наконец не открывает передо мной двери. Вижу де Мразона еще со ступеней и тайно испытываю облегчение, что не буду слоняться по огромному парку как идиотка, пытаясь его найти. Окруженный своими телохранителями, которые рассредоточились у дома, он похож на босса из компьютерной игры: чтобы сразиться с ним, нужно сперва завалить мини-боссов — его амбалов. Это смешно, потому что Маркиз выше любого из них. Правда и стройнее, и не лишен определенной грации, поэтому на нем его помпезный прикид смотрится хорошо. А вот амбалы — горы мышц, втиснутые в похожие костюмы и увенчанные маленькими головами, иногда с очень и очень неприятными лицами. — Мисс Лагард все-таки сумела найти выход сама, — объявляет Чиди с показательным сожалением, когда мы приближаемся к Маркизу. — А я так хотел подняться и помочь. Маркиз окидывает меня оценивающим взглядом, и надменная, едва заметная улыбочка на его лице говорит о том, что он удовлетворен моим видом. Наверное считает, что преподал мне урок. — Очень хорошо, — бросает своему амбалу, уже отвернувшись к парку, и устремляется по узкой дорожке между фигурных кустов. Догоняю и стараюсь идти с ним вровень. Худо-бедно мне удается подстроиться под его широкий шаг. — И как мисс Лагард находит это место? Лучше, чем в Хантс Пойнте, не так ли? — спрашивает он. Чиди усмехается, топая за нами на небольшом расстоянии. Наверное ему приплачивают еще и за то, чтобы ржал над остротами де Мразона. Хотя, подозреваю, что Чиди слишком тупой, чтобы иметь даже такое паршивое чувство юмора. — Что это за место? Мы в «Лувре»? Чиди взрывается хохотом позади, и красноречивее ответа на мой вопрос не требуется. Не реагирую. Никто не увидит моей досады, хотя я каждой частичкой души ненавижу, когда надо мной смеются. Нет ничего унизительнее. Я почти забыла это ощущение. Маркиз замедляет шаг, постепенно останавливается и оглядывается. Хохот мгновенно обрывается. — Pardon. Но и дождавшись «пардона» Маркиз все еще смотрит на своего амбала, и я не без злорадства обнаруживаю, что тому становится не просто стыдно, а страшно, хотя де Мразон не проронил ни слова. Наконец Маркиз отворачивается, вновь шагает вперед и мы продолжаем идти. — Наша гостья американка, Чиди. Мы должны быть рады уже тому, что она не думает, будто «Лувр» — это город в Мичигане. Позади неуверенно хмыкают. — И чтобы мисс Лагард больше нигде не выказала своего невежества, — продолжает де Гондон, — завтра ты отвезешь ее в «Лувр» на ознакомительную экскурсию. — Да, сэр. — Alors, Mlle Lagarde. Какие-нибудь соображения относительно того, почему вы здесь? Поджимаю губы, чтобы не скривились, но он заслуживает хоть раз в жизни испытать на себе свое же высокомерие. У меня десяток соображений, которые ему будет неприятно услышать, и одно верное, которое он наверняка не ожидает услышать. — Мне позволено говорить честно, или следует лебезить, как Чиди? Все бы отдала, чтобы обернуться и посмотреть в физиономию амбалу, но я жду, когда другая физиономия — смазливая и надменная — исказится злобой. И нет. Она окрашивается лишь кривой ухмылкой. Даже довольной, как мне кажется. — Видишь, Чиди? Никакие пять миллионов не заставят женщину попридержать язык. У женского рта совсем другое назначение. Напыщенный ублюдок. — Так позволено или нет? — Попробуй. — Думаю, я здесь, потому что я лучшая девушка, которую может предложить «Ange Déchu». Красивая, сексуальная, умелая танцовщица, знаю как доставить удовольствие даже искушенному и требовательному мужчине. Еще думаю, что тебе не дает покоя моя фамилия. И еще думаю, что ты знаешь о женщинах гораздо меньше, чем тебе кажется. Ты ничего не знаешь обо мне. Теперь Маркиз широко улыбается и проводит кончиком языка по ровным белым зубам, не глядя, впрочем, на меня, а только вперед. Понятия не имею, действительно ли это улыбка или скорее оскал. Доволен он моим ответом или жалеет, что в контракте есть пункт «заказчик обязуется не причинять девушке тяжелого физического вреда». — Бланш Инес Шанталь Лагард — не слишком пышное имя для полуфранцуженки, которая никогда не выезжала за пределы Нью-Йорка? Скорее всего твоя мать назвала тебя всеми французскими именами, какие когда-либо долетали до ее ушей. Очень хотела подчеркнуть, что родила тебя не от никчемного алкоголика, ну вот наподобие того с кем сошлась вскоре после твоего рождения, а от состоятельного француза. Только благороднее тебя твое имя не сделало. Страшно подумать, как ты уживалась в крошечной обшарпанной конурке с дурой-матерью и педофилом-отчимом. В школе ты, естественно, не блистала, и вообще появлялась там редко. Рано начала работать, и чаще всего твоего заработка едва хватало на банку фасоли и хот-дог. Несколько раз ты сбегала из дома, ночевала на улице, но быстро возвращалась, потому что это опаснее, чем жить с отчимом. Дома тебя ждал только он, а в подворотнях таких как он были десятки. И вот, едва тебе исполнилось восемнадцать, тебя приняли в захудалый местный стрип-бар. Ты стала зарабатывать больше, но все еще берегла каждый цент, боясь того дня, когда нечем станет платить за грязную съемную хибару и придется вернуться к матери и отчиму. Ты исправно платила аренду, даже если жила впроголодь, зато порвала с родственниками все отношения. Затем, освоившись, ты стала лучшей танцовщицей в Хантс Пойнте. У тебя появились поклонники. Дилеры, байкеры, всякая шушера, разумеется, но был и обыкновенный офисный планктон: неверные мужья, задроты… А ты отказывала даже тем, у кого были свой угол и медицинская страховка. Неужели рассчитывала подцепить рыбку покрупнее? В Хантс Пойнте? Ощущаю на себе язвительный, выжидающий взгляд Маркиза. Надеется, что я почувствую себя жалкой? Это вряд ли. Все, что ему удалось разнюхать, я давно и с удовольствием оставила в прошлом. Кроме стрип-бара, разумеется. Но уровень его дотошной информированности, должна признать, впечатляет. Отвечаю де Гондону взглядом скучающим, насколько могу при такой скорости ходьбы. — Это то, что ты знаешь о себе сама. Теперь позволь я расскажу тебе то, о чем ты даже не догадываешься. Скажи, Blanche, — Маркиз выделяет мое имя махровым французским акцентом, отчего оно звучит издевательски. — Ты хотела бы повидаться с отцом? Я могу это устроить. Он богат, он мог бы обеспечить тебе достойную жизнь… Если бы ему было не наплевать. — Полностью взаимно, — пожимаю одним плечом, нисколько не заинтересованная. — Мне тоже наплевать. — Жаль. Я лично свозил бы тебя на кладбище «Монмартр». Красивое место. — Судьба моего папаши меня не волнует. Я бы лучше посмотрела «Пер Лашез», там же похоронен Джим Моррисон, верно? — не упускаю возможности показать, что хоть что-то знаю о Париже. Но краешком сознания прикидываю, сколько лет должно быть моему отцу и какова вероятность, что он мог умереть своей смертью. Не то чтобы мне было до этого дело — он сам навлек на себя проблемы, и он совершенно чужой для меня человек — но я ощущаю легкую дурноту, когда понимаю, что его больше не существует. Было слишком приятно винить его в своей неудавшейся жизни, чтобы в одночасье потерять эту возможность. А впрочем… Пусть горит в аду. Вновь оборачиваюсь на Маркиза, то есть на его задумчивое «аааа», которое у нормальных людей означает «понял». — Судьба твоего папаши так глубоко тебе безразлична, что существуя в нищете и через раз посещая школу, ты самостоятельно научилась понимать по-французски. Весьма дурно, кстати. — Думаешь, я выучила французский специально ради того, чтобы поболтать с отцом? — это предположение одновременно веселит меня и раздражает. Я освоила язык потому что не хотела исключать вероятность наследства. Впрочем на него я особо никогда и не надеялась, ладно. А еще полуфранцуженке попросту логично владеть французским. Но куда уж де Гондону в его музее задумываться о мотивах и причинах стриптизерши из Хантс Пойнта. — Ты не выучила французский, а в лучшем случае надругалась над ним. Но не суть. Чиди. Прежде, чем я успеваю понять, что происходит, меня хватают сзади, зажимают рот огромной шершавой ладонью, и сводят руки за спиной другой ладонью, будто наручниками. Пытаюсь вновь обрести опору в ногах, ибо амбал проволок меня так на пару шагов назад, и я не могу пошевелить ни головой, которая прижата к его груди затылком, ни руками. Часто дышу, чтобы успокоиться, и даже рада, что не могу закричать, иначе впала бы в истерику просто от резкого испуга и неожиданности. Но усилием воли я довольно быстро прихожу в себя. Больно, на запястьях наверняка останутся следы, и пальцы, что зажали мне рот, сильно воняют куревом — вот что погано. Остальное терпимо, и в некотором роде даже привычно. — Полегче, — приказывает Маркиз, не оборачиваясь. — Не смей портить экстерьер, я заплатил за нее большие деньги. Он делает еще несколько замедляющихся шагов вперед, а затем поворачивается боком и смотрит на меня, застывшую в лапах его амбала. — Мисс Лагард должна уяснить, что я прекрасно чую ложь, даже если это попытка солгать самому себе. Самообман — удел жалких и глупых людей, а они не стоят вложений. Как думаешь, Чиди, мисс Лагард стоит своих денег? Или я предложил за нее слишком много? Амбал молчит. Я не двигаюсь, не издаю ни звука, и только слежу за Маркизом глазами. И чем дольше я вот так стою, тем отчетливее понимаю, что удивляться нечему. Он изначально вел себя так, как положено психопату. — А ты? — Маркиз приближается ко мне с каким-то явно агрессивным намерением и пристально смотрит в глаза. — Считаешь ли ты сама, что сто́ишь пять миллионов и откупных клубу, которые я за тебя заплатил? — Я сто́ю намного дороже, — отвечаю как можно ровнее, когда вонючая грабля Чиди наконец уплывает от моего лица. — Так докажи мне это, — предлагает Маркиз неожиданно тихо, чиркнув по моей щеке указательным пальцем, а затем демонстрирует на нем ресницу. — Веди себя соответственно. И сдунув ее, кивает амбалу. Тот отпускает меня так же внезапно, как схватил, и я, пошатнувшись на каблуках, выпрямляюсь. Выравниваю дыхание. — А знаешь, кем был твой отец? — как ни в чем не бывало, Маркиз разворачивается и продолжает идти вглубь сада. Вновь его догоняю, но де Гондон вовсе не оглядывается, чтобы убедиться, иду ли я рядом. И, кажется, продолжал бы говорить даже если бы я осталась стоять на месте. Он просто ожидает, что все будет так, как он хочет. — Я знаю, что он был богат, — отзываюсь сухо, минимальным количеством слов. — Тебе известно, что такое «Высокий стол»? — Да. — Так вот он был членом «Высокого стола» и даже ненадолго возглавил его. Все еще думаешь, что оказалась здесь из-за длинных ног и умения вилять задницей? — Маркиз усмехается, не дожидаясь ответа. — Пожалуй. Но разве что отчасти. Чиди гыгыкает, к удовольствию хозяина, и тот продолжает: — У тебя четверо сводных братьев, ты знала об этом? Во всяком случае твой отец признал четверых. А есть еще пяток ублюдков от разных шлюх. Но вот что удивительно: из всего его выводка ты одна девочка. И надо же такому случиться, чтобы единственная дочь Жака Лагарда раздевалась за деньги на глазах у всякого американского сброда… — Маркиз неодобрительно цокает языком, но тут же улыбается своей неприятной маленькой улыбочкой. — Быть может, ты охотнее познакомилась бы с ними? Со своими братьями? Любящий папа позаботился о них, сделал все, чтобы усадить за «Высокий стол». Впрочем нет, я снова лукавлю. Всех твоих братьев — и признанных, и ублюдков — я отправил вслед за твоим отцом на кладбище. И вот задумался, как бы мне поступить с тобой… — Ты не убьешь меня, — неожиданно перебиваю, но к счастью, произношу это спокойно до безразличия. Потому что знаю, что права. И потому что все еще испытываю облегчение после предыдущей встряски, чтобы вновь запаниковать. — Ты легко мог бы сделать это еще в Нью-Йорке, если бы захотел. — Верно, и это действительно было бы легко. Но вот ты здесь, гуляешь по великолепному саду в самом сердце Парижа, и даже один корсет на тебе стоит дороже, чем вся будка в Нью-Йорке, которую ты арендуешь, и еще две соседних. Должно быть, ты исключительно «умелая танцовщица» и знаешь «как доставить удовольствие даже искушенному мужчине», — Маркиз повторяет мои слова не без яда, но едва ощутимого, и так только хуже. — Более того, я приготовил особенный подарок в честь твоего приезда. Не сказать, чтобы это прозвучало интригующе. Все мое нутро кричит, что я не хочу этот подарок, и даже не хочу выяснять, что он из себя представляет.