Где ты?

      Их отношения были особенными для Джисона, странными для окружающих, табу для большей части общества и сопровождались порицанием со стороны родителей. Но Хан чувствовал себя в них живым, будто душа и тело возносится над землей рядом с Минхо. Будто не существует ничего кроме них двоих, будто они два потерянных огонька в темном коридоре жизненного пути. Минхо с Джисоном начали встречаться слишком быстро и резко.       Случайный секс на университетской вечеринке под трибунами в спортивном зале, помощь друг другу с домашкой, несколько свиданий, которые они называли просто прогулками, заканчивающиеся в постели одного из них.       Они по-детски фанатели друг от друга, глаза горели, а руки судорожно тянулись обнять. День порознь сопровождался чем-то похожим на наркотическою ломку, хотелось влезть в замочную скважину от нехватки его. А время проведенное вместе — алкогольным делирием, все как в тумане, рядом с Минхо забываешь где ты, как тебя зовут, какой сейчас год.       Они были помешаны друг на друге. Эти отношения не были здоровыми, это была зависимость. Зависимость с которой Джисон борется по сей день. Зависимость, которая не даёт двигаться вперед, сковывает, натягивает поводки и, резко отпуская, больно шлепает по затылку, когда Хан вновь порывается принять дозу Минхо.       Минхо и правда как наркотик и Хан подсел на его иглу, как дети, варящие «крокодил» на чердаках заброшенных поликлиник.       Первый шаг к исцелению — принятие своей болезни. И Джисон осознал тот факт, что болен Минхо. Минхо, который в одночасье этиология заболевания, клиническая картина и экстремальный способ лечения неизученным на человеке препаратом.       Отношения, длящиеся три года, принесли столько радости, сколько и боли. Сейчас, когда всё закончилось и Хан вновь начинает дышать, он вспоминает об этом с комом в горле, внезапной мигренью и давящими слезами. Всё ещё больно, рана все так же кровоточит, а швы, наложены на глубокую рваную рану на сердце, расходятся при упоминании его имени. Только сейчас спустя год терапии, он понимает, что так не должно было быть.       Когда он избитый лежал на полу, пытаясь дотянуться до телефона и позвонить в полицию, вспоминал, как Минхо целовал его руки, говоря, что защитит от всех.       Когда Ли запирал его в квартире на несколько дней из-за ревности, вспоминал, как говорил: «Я покажу тебе весь мир».       Когда на руках живого места не было от синяков, вспоминал с каким трепетом бывший надевал маленькое серебренное кольцо на безымянный палец и клялся небесами, что любит.       Когда после расставания Минхо ходил по пятам, поджидал у очередной съёмной квартиры и кричал в след, что перережет глотку, Джисон вспоминал как нежно он обнимал и целовал плечи после страшного сна.       Джисон не будет врать. В глубине души он хочет быть с Минхо, он любит даже несмотря на побои, крики, скандалы, приступы ревности, насилие. Знает, что это ненормально, так нельзя. Но ломка не притупляется, ремиссия все не наступает.       «Триста восемьдесят девятый день без него.       Я больше не знаю, что делать, он как будто бы повсюду и нигде одновременно. Я не сошел с ума, правда, я ощущаю его, где бы не находился. Мне кажется, он меня преследует. А что если это и правда так?       Что если однажды, возвращаясь вечером домой, он набросится на меня и убьёт? Я наверное всё ещё люблю и хочу всё вернуть. Хочу, чтобы было так, как раньше. Цветы каждый день, вместе готовить завтраки, целоваться в дверном проёме на прощание, плакать ему в плечо, когда снова куда-то уезжает, греться в его объятиях после очередного кошмара. Мне так хочется к нему. Я хочу снова ощутить эти касания и шепот на ухо с этим дебильным, приторным «Люблю, лучик».       Психотерапевт советовал вести личный дневник. Джисон уже не помнит для чего и зачем, но от этого явно нет пользы. Он лишь больше страдает, выплескивает на бумагу слёзы вперемешку с больной любовью.       Хан устроился на работу в кофейню недалеко от дома. Работа утомляющая, весь день как белка в колесе, но ему это нравится. Больше работы — меньше время на мысли, а тем более страдание.       — Ваш американо с соленой карамелью. Хорошего дня, — дежурные фразы, дежурная улыбка.       Все, как всегда, но отчего-то волна тревожности поднимается с ног до головы, руки становятся словно желе, немеют и едва не роняют стакан. Дышать тяжело, он с трудом втягивает воздух носом.       Кофе, корица, шоколад, сигаретный дым и… Он судорожно вертит головой в стороны, отходя назад, пока поясницей не упирается в небольшой столик. Горло болит, глаза щиплет, он вновь и вновь принюхивается да так, что голова кружится. Этот запах. Такой знакомый, родной до боли.       Воспоминания подкидывают картинки: лилии на кухонном столе, совместно приготовленный завтрак, ночные объятия с привкусом слез и узоры синяков, которые ежедневно приходится замазывать тональником.       — Эй, все в порядке? — кто-то трогает его за плечо и он едва не падает от страха.       Это сменщик — Феликс. Джисон и не заметил как наступил вечер и пришла пора возвращаться домой.       — А? Д-да… Задумался просто, прости.       Он быстро переодевается в комнате для персонала и выбегает на свежий воздух. Наконец-то этот разъедающий легкие запах исчез.       Вечерний город, свежий воздух, люди кажутся такими веселыми, беззаботными, будто впереди жизненного пути не будет тонны проблем, разочарований, будто дальше лишь свет. Джисон хочет так же. Хочет ощущать эту легкость бытия, хочет научиться в моменте чувствовать себя хорошо и уметь отпускать все отягощающие душу мысли. Ни у кого не бывает все хорошо, в жизни всегда будут встречаться трудности в виде людей и обстоятельств. Но пройти все это можно лишь умением жить в гармонии с самим собой. А Джисон так не может. Он каждый день возвращается с работы, где дико устает, но дома нет отдыха. Ведь мысли начинают оккупировать разум, выматывают, изнуряют, выгрызают дыры в подсознании.       У его дома снова не работают фонари, он ускоряет шаг, взглядом испепеляя поворот к подъезду, будто это поможет телепортироваться в квартиру. Ноги ватные, он почти не ощущает землю под ними, будто парит в воздухе, будто оказался в воде со связанными руками и одними лишь ногами пытается грести дабы вдохнуть кислорода.       Поворот. Спасающий свет из окон многоэтажек успокаивает. Он открывает дверь, оказываясь перед лестницей. Лампочки снова нужно заменить, они едва исправны, желтый, тусклый свет давит на глаза, пробуждая головную боль.       Он не рискует ехать на лифте и считает, что быстрее будет пешком. Хан переступает сразу через две ступеньки, а в голове кружится. Нос снова улавливает этот парфюм. «Только не это» и «Где ты?» одновременно проскальзывают в мыслях.       Всего шесть ступенек впереди и справа дверь в безопасность. Трясущимися руками находу пытается отыскать связку ключей. Токсичный аромат так и душит, заставляя горло пересыхать, а легкие спазмировать.       — Есть, — шепчет он, запыхавшись, и открывает дверь.       В квартире темно, но эта темнота не пугает, наоборот, успокаивает. И сердце больше так сильно не стучит, и дыхание становится размереннее, и головная боль пульсирует лишь где-то на фоне.       Но этот запах всё ещё здесь. Хан сползает спиной по двери, ноги к груди поджимает. Он знает, что в безопасности. Нужно просто проветрить квартиру. А слёзы снова на глазах, снова больно, снова воспоминания лезут в голову и дрожь по телу бежит параллельно с дорожками слёз по лицу.       — Где же ты? — всхлипывая, шепчет в темноту.       — Я здесь, лучик.