Перекрой мои шрамы своими поцелуями

Наверное, день рождение не тот праздник, в который принято совершать попытки суицида. Но чертова ревность, что сейчас била ключом вместе с кровью, говорила об обратном. Навязчивые мысли, как бы подтверждали все остальное. И была бы возможность сбежать из квартиры Годжо, он бы уже это сделал, но ключа у него не было, а оставлять квартиру открытой он не хотел. Голова кружилась, чувства обострились, а рука болела от новых полос, которые он себе оставил: пока что неглубокие, но это лишь вопрос времени. Заглушить одну боль другой не выходило никогда, но Сугуру, отчего-то понадеялся, что на этот раз все получится. Получится также легко, как и осознание того, что он безумно сильно влюблен в Годжо Сатору.

За несколько месяцев до этого

В воздухе приятно пахло кофейными зернами, сладким сиропом и молочной пеной, на вкус воздушной и практически невесомой. Запах корицы около прилавка был ненавязчивый, хотя Сугуру все равно поморщился от его пряности. Корицу он не любил, как и сахар предпочитая исконно терпкий вкус кофе на языке. Он вообще сладости особо не жаловал, предпочитая что-то острое без лишних специи, которые, на его взгляд, портили вкус блюда. Домашняя работа лежала перед ним на столе, но мысли вообще были не о ней. Сугуру уже просто мечтал о том, что скоро уедет из страны и будет жить без груза прошлого, без поддержания жизни таблетками. Антидепрессанты были его продолжением. Гето уже забыл где заканчиваются таблетки и начинается его жизнь. Неотравленная медикаментозным спокойствием и ощущением легкости. Навязанной и ненастоящей. Сатору улыбнулся, дернув его за мочку уха, заставляя отвлечься от созерцания листа с заданием, буквы на котором, если честно, расплывались от длительного фокуса. — Твой кофе, — улыбнулся Годжо, на что Гето изогнул одну бровь, готовый произнести привычную речь. — Ты опять во вред себе готовишь мне кофе, — возмутился Сугуру, однако бледные щеки все равно покрылись предательски пыльным румянцем, как будто он не был призраком прошлого себя. — Мне радостно знать, что ты сыт, а еще в хорошем расположении духа, — клянусь, красивее улыбки Годжо Сугуру не видел ничего. Она была самым ярким светом в его царстве тьмы, его надеждой выбраться из этого дерьма. — Но тату салон… — Подождет, ты важнее, — он говорил это так просто, как будто бы каждый день повторял это перед зеркалом или говорил всем подряд. Говорил. Но только Сугуру. Других людей для Годжо не существовало. Сугуру сделал глоток, почувствовав сладость сиропа с орехом, отчего поморщился и взглянул на друга, который прекрасно знал, что он не любит сладкое. — Пей, иначе скоро от своего двойного эспрессо желчью захлебнешься, — Сатору нагло улыбался, его глаза светились вызовом, — Могу еще сахара добавить, хочешь? Вообще удивительно, как только они смогли подружиться, учитывая то, что между ними пять лет разницы. Наверное, судьба сводит двоих людей в самый необходимый момент. Вот и их она свела в то время, когда Сатору подрабатывал вожатым в лагере, а Сугуру отправили туда в качестве «терапии для социализации». Его лечащий врач вообще был человеком странным, все время твердил о том, что справиться с депрессией мало, надо еще социализацию наладить, а Гето не хотел вообще ни с кем общаться. Какая уж там социализация? Себя бы хотя бы вытерпеть, да дожить до следующего приема антидепрессантов. И тут, как снег на голову посреди лета, молодой вожатый, от которого все без ума. Такой весь из себя неправильно привлекательный, с широкой улыбочкой и тупыми шутками. Мечта всей девчачьей половины смены. Сугуру было от него тошно, он не стеснялся огрызаться, вести себя как настоящий подросток-бунтарь. Ему было 15 и травмы, что он успел получить, нашли свое отражение в роли личного буллера Годжо Сатору. Его идеальность раздражала, заставляла Сугуру буквально найти новую цель — насолить глупому вожатому. Мечта больного идиота, которым Гето себя и считал. Социализация с этого момента пошла в гору, заставляя Гето находить все новые и новые знакомства, придумывать стратегии и забыть о депрессии, даже если этому способствовали таблетки. Когда обычная детская шалость должна была прийти в исполнение, когда Сугуру поймал себя на мыслях, что лучше бы в ведре была кислота и на месте Сатору Годжо был бы он. Гето с ужасом осознал, что забыл принять таблетки, об этом трезвонило и напоминание в телефоне. Антидепрессанты были не столько важными, насколько дарили чувством самовнушения состояния амебы и спокойствия. Он постепенно уходил он них и теперь вдруг остро почувствовал необходимость в их использовании. И от этого стало тревожно. Чертовски тревожно. Он и сам нее понял, как словил паническую атаку, как чужие глаза напротив его лица отдавали невероятной голубизной, что, если бы была возможность, он бы добровольно в них утопился. Глаза принадлежали Годжо Сатору, который помог ему справиться с паничкой, принес лекарства, так еще и вечером, после отбоя, отвел к озеру, чтобы он мог подышать воздухом и окончательно почувствовать спокойствие. С того момента козни прекратились, Сугуру поймал паранойю и теперь ходил за Годжо хвостиком, запомнив его в голове как «спасателя». — Слушай, что с тобой не так? — не выдержал как-то Сатору, когда они сидели около озера, а на водной глади отражался лик холодной луны. — Я клинический кретин, — невесело отозвался Сугуру, улыбка с лица которого пропала, — Из-за меня умер человек… Сатору внимательно слушал Сугуру, внимая каждому его слову, словно боялся что-то пропустить. Таким образом, он узнал, что полтора года назад Сугуру призналась в чувствах одноклассница, а он ей отказал. И тогда она, убитая то ли горем, то ли жаждущая его внимания, спрыгнула с крыши школы на его глазах. С тех пор Гето посещает психолога, пьет таблетки и абсолютно точно боится людей и чувства привязанности. На его счету шрамы от порезов и одна попытка уйти из жизни. И эта трагедия стала для него критической точкой, разделяя жизнь на «до» и «после», наполненная осуждением и издевательствами. С тех пор Сугуру сменил две школ и ни в одной из них так и не прижился — друзей у него не было, а предметом насмешек он становился постоянно из-за своей нелюдимости. Третья тоже надежды не внушала, но родители надеялись, что после лагеря все изменится. — Значит, я буду твоим спасателем, — смело и радостно заключил Годжо итог всего разговора. — Не неси ерунды, тебе 20 лет, зачем тебе в друзьях депрессивный подросток? — Сугуру кажется, вообще уже ничего не понимал, смотря на вожатого с широко распахнутыми глазами. — Обещаю тебе, Гето, я стану твоим спасением! — щеки школьника предательски запылали, тело пробрало до мурашек. Но хорошо, что в темноте этого заметно не было. — Или погибелью, — буркнул Сугуру, чтобы хоть как-то внести реализм в его слова. — Эй! Не думай о плохом! Я самый классный спасатель, которого ты только знаешь! У меня даже корочка с курсов есть! Сугуру тогда мягко рассмеялся, пока Годжо улыбался так широко, что Гето был готов тут же отдать ему всю свою жизнь. Довериться сильнее, чем кому-либо. Годжо действительно был его спасением. Или Сугуру просто хотел в это верить. Надежда же умирает последней верно? Разница в возрасте в пять лет была незаметна, а учитывая то, что Сугуру уже практически отказался от антидепрессантов, то, можно сказать, дружба с Годжо влияла на него положительно. Он, как и обещал, был лучшим спасателем, который имел собственные амбиции и мечты. Сатору учился в Токийском университете искусств на архитектора, обожал рисовать и мечтал о собственном тату салоне. Однако отец стремление сына не разделял, всю юность попрекая Сатору в том, что тот должен быть врачом. Как все мужчины его семьи, мол, обязан следовать традициям. Но Сатору поступил на архитектора, хотя отец этого и не одобрял, но за учебу платил, не забывая попрекать сына деньгами. На тату салон отец бы точно не дал денег, а в Японии стать мастером и открыть его было максимально проблематично, поэтому наилучшим вариантом было переехать в другую страну, отучиться на тату мастера и отрыть свои салон. Все свое свободное время Сатору уделял подработкам, чтобы накопить достаточно средств и уехать. А еще он хотел забрать с собой Сугуру. Без которого уже не представлял жизни. «- Вот увидишь! Ты отучишься, а я как раз заработаю достаточно, чтобы мы оба свалили отсюда! Представь только: уедем в Европу и все будет! И тату салон и.…О, все остальное!» — он повторял это так часто, что Сугуру верил. Безоговорочно и искреннее. Депрессивный подросток за год превращался в нормального человека, стал улыбаться и даже смеяться, психолог замечал положительную динамику в его «выздоровление», а родители друга души в Годжо не чаяли, каждый раз глубоко кланяясь в знак уважения и благодарности. Сатору действительно был лучиком света. И этот лучик света Гето не хотел ни с кем делить. Один раз к нему в кофейню пришла симпатичная на вид блондиночка, откровенно флиртуя с Годжо, отвратительно крутя своей тощей задницей, думая, что это сексуально. Тогда Сугуру, что сидел за столиком недалеко от стойки, впервые почувствовал ревность, которая накрыла его волной. Она бугрилась под кожей вместе с кровью, перекрывала кислород комом в горле и влияла на воображение слишком активно. Сугуру казалось, что еще немного и блондинка буквально попросит друга взять ее прямо на этой чертовой столешнице. Сугуру злился. Сильно и бесконтрольно, от чего пришлось сбежать в туалет и растирать лицо до красных пятен, в попытке отмыть от себя ревность. Сатору, почему-то, не хотелось ни с кем делить. Он был только его. И это была какая-то нездоровая тема. И Сугуру это прекрасно понимал, как и то, что слишком сильно привязался к Годжо, хотя всегда подобного избегал. Но сейчас сам факт того, что кто-то может забрать Сатору пугал и злил. Наверное, неприятно признавать, что ты чертов собственник, который привязывается до такой степени, что делает человека смыслом своего мира. И это злило. Этот идиотский диагноз, что Сугуру сам себе поставил. Сатору в первый раз внимания не обратил, хотя заметил резкие изменения в друге, а уже потом, когда приступы ревности стали частыми и уже не блокировались ни таблетками, ни усилием воли, то сел поговорить с Сугуру. — Я ревную, ясно? — до этого отпирающийся Гето, взглянул на друга с нескрываемой болью, которой стало слишком много, чтобы сдерживать. — Серьезно? Почему ты сразу не сказал? — Сатору улыбнулся. — Хватит лыбиться, Годжо! Это не повод улыбаться! — возмутился Сугуру, чувствуя, как краснеет. — Я сделаю значок с надпись: «Собственность Сугуру Гето» и прицеплю его на фартук, — продолжал Годжо, вгоняя Сугуру еще в большую краску, — Пойдет? — Отвали, Сатору! — но Годжо лишь рассмеялся на это. В следующую смену Годжо на фартуке его формы висел тот самый значок с надписью: «Собственность Сугуру Гето», который он носил с гордостью, отметая сразу всех девиц. И не понятно было, то ли он на зло это сделал, а то ли реально решил стать его «собственностью». Однако всех потенциальных девушек значок отгонял, а если нет, то Годжо сразу обозначал, что занят или «в отношениях», что безумно смущало Сугуру, а вот Сатору, кажется, наслаждался его реакцией. Вечер среды обещал быть спокойным, хотя бы потому, что клиентов было немного и Сатору снова что-то рисовал на салфетке, пока Сугуру рассказывал ему последние новости. Это было что-то вроде традиции — собираться каждую среду и обсуждать все, что только придет в голову. Сатору хорошо рисовал и каждый раз изображал на салфетках карикатурные зарисовки рассказов, а потом обязательно раскрашивал их маркерами, что подарил ему Сугуру и Годжо везде таскал их с собой в рюкзаке. Сугуру специально нашел подработку, чтобы порадовать друга набор маркеров для рисования. Пусть они были и не супердорогими и рвали салфетку, но Годжо все равно создавал ими шедевры. А еще иногда рисовал ручкой или маркерами на запястьях Сугуру шестиконечные звезды, перекрывая белые шрамы-полосы на коже. — Я отвратителен, да? — каждый раз спрашивал Сугуру, чувствуя на себе взгляд Сатору. — Нет, это просто мои личный Млечный путь, но не надо его расширять, он и так прекрасен, — Сатору, который, кажется был синонимом слова «иррациональность» иногда вел себя слишком взросло, чем пугал всех вокруг. Все привыкли к тому, что он клоун каких еще поискать, а не взрослый парень с возможностью «думать». Звезды на запястьях Сугуру перекрывали шрамы, создавали идеальную Вселенную, где свечения огонечков было только для них вдвоем. Наверное, бесконечный Млечный путь на запястье, нарисованный рукой Сатору¸ и был самой первой и желанной татуировкой Сугуру. Сатору часто любил шутить, что возьмет и влюбит в себя Гето¸ на что тот сразу краснел и активно доказывал, что Годжо будет последним человеком, которого он полюбит в романтическом плане. Это было забавно, учитывая тот момент, что он не чувствовал к другу романтического влечения, хотя по ночам часто страдал от снов с его участие, как правило, заканчивающиеся поцелуями. И это было неправильно, иррационально и вообще невозможно! Даже мимолетное увлечение Секо Йери, подругой Годжо, все равно мысли о друге не вытеснили. Даже тот факт, что Секо вела себя как типичная мамочка — любительница помладше, вообще не заводил или радовал. Даже разница с ней в четыре года не позволяла посмотреть на нее в другом виде, более интимном и откровенном, хотя Сугуру прекрасно видел, что ей нравится. Она же научила его курить, она же создала лишний повод Сатору присматривать за Сугуру более внимательно и каждый раз отбирать сигареты, посылая угрозы в стиле: «Еще раз увижу — губы разобью». И он хотел. Хотел, чтобы он разбил ему губы. И почему-то в фантазиях этот момент происходил в виде кровавого поцелуя. Ни разу не нежного, не наполненного трепетом и восторгом. А грубого до предела, с кровью и нехваткой воздуха, со стоном боли, до потери пульса. На такое Сугуру был согласен, но пришлось бросить, особенно когда об этом узнал лечащий врач и дал подростку нагоняй. Сигареты остались в прошлом, а вот навязчивые мысли о том, что губы можно разбить и поцелуями — нет. И почему-то для него, пятнадцатилетнего подростка, романтизация кровавых поцелуев была подобна сокровенной мечте. Осталось только дневник завести и томно вздыхать по Годжо, как кисейная барышня. Совсем не то! Не те мысли, глупые зарубежные фильмы совсем психику портят! Фантазии пришлось отложить, как и признаться себе в том, что пубертат отвратительная вещь, а еще он просто хочет понять, что испытает если поцелует Годжо. Кажется, что если бы Гето прыгал с крыши, Годжо бы его поймал. Кажется, что если бы весь мир от него отвернулся, Сатору все равно был бы рядом. Сатору всегда был рядом, чтобы не происходило, вот только об одном он не знал — Гето забросил пить антидепрессанты, решив, что они больше ему не нужны. Мол, и так же хорошо, да и настроение не скачет, мысли плохие не посещают. Своему врачу он не говорил, зная, что его положительная динамика сделает за него все сама. А «лишние таблетки», аккуратно изъятые из блистера смывал в унитаз, выбрасывал в мусорку на улице. В общем, делал все так, чтобы все это выглядело правдоподобно. Даже скачки настроения и наличия в нем постепенно угасающей энергий и тревожных мыслей не могли перебить эгоцентричную идею «справиться своими силами», даже не смотря на то, что таблетки хотя бы немного, но глушили депрессивные эпизоды. Однако все было бы слишком хорошо, если бы Годжо не интересовался этим вопросом. «Ты таблетки пил?» — каждое утро приходило смс, а если Сугуру его не читал, то Годжо начинал названивать. Естественно пришлось врать. Так было лучше. Для всех. Сугуру Гето абсолютно не умел рисовать. Выходило максимально посредственно или как-то не по-настоящему. Слишком фальшиво, как и он сам. Но все чаще и чаще Сугуру ловил себя на мысли, что хочет рисовать что-то, особенно наблюдая на Годжо. В действиях друга было что-то чарующее, в его улыбке захватывающее, заставляя сердце биться чаще. Он был личной музой и, если бы Сугуру писал стихи, то все они были бы посвящены Сатору Годжо. «Твои глаза подобны океану, И я так хочу в нем утонуть. Твоя улыбка рай для моего ада, Личный сорт спайса. Я не хочу просыпаться, если во сне ты рядом.» Но стихи Сугуру не писал. А пытался рисовать — на маленьких бумажках, салфетках, чеках или на том, что попадало под руку. Он пытался хотя бы схематично, но нарисовать что-то, обязательно добавляя милые надписи, а потом подсовывал бумажки Годжо, когда тот, в очередной раз себе во вред, приносил ему сладкий кофе. При это постоянно повторяя, что он умрет от желчи, если Годжо не положит сахар и то, что тату салон может подождать и Сугуру важнее. Сатору Годжо хранит каждый такой рисунок. Они висят на холодильнике, некоторые на зеркале в коридоре, на пробковой доске над рабочим столом. И даже когда Гето возмущается, мол, выброси их уже, Сатору абсолютно точно знает, что никогда этого не сделает. Они слишком ему дороги, как и сам Сугуру. Гето хотелось смыть с себя городскую пыль, а заодно и собственные непонятки с чувствами. А они не хотели уходить вместе с водой в слив. Бились о ребра вместе с глухим ударом сердца, просились наружу, выходили вместе с потом. — Я влюблен в Сатору Годжо, — почему-то казалось, что произнеси он это, то станет легче. Спойлер — не стало. Чувства обрели очертания и форму. Распустились цветами внутри. Настолько неправильно, насколько возможно, но необходимо как воздух, как глоток воды после длительной пробежки. Сатору Годжо был его болезнью, его погибель больше, чем спасением. И понял он это только сейчас. Завтра день рождение, а единственное его желание быть рядом с Годжо. Наверное, рано он прекратил пить таблетки, навязчивые мысли о губах друга вынести было тяжелее, нежели мысли о суициде. Если бы Сатору узнал, он бы, наверное, глупо посмеялся, но чувства Сугуру не принял. Он не такой, как Гето: не настолько опошленный, не настолько сломанный, не настолько имбецил. И все это было как по свежей ране солью — болезненное принятие, граничащие с отрицанием. Бездна и один шаг. Сугуру глухо вынул из бритвы лезвие, порезав пальцы об их острый край. От одной полоски ведь ничего не будет? Это же просто тонкая линия, которую он может обосновать кошкой. На тонкой ниточке собирались бусинки крови разных размеров. Он не любил себя калечить, но сейчас это казалось лучшей идеей, столь неожиданный импульс сознания. Одна боль на другую. Физическая обмен на моральную. Все честно. Селфхарм был запретом, который он нарушил. Годжо будет в ярости, если узнает. За первой линей последовала вторая, потом третья и четвёртая. В итоге на запястье их красовалось всего десять. Крови не было особо много, но она стекала в слив под напором воды из лейки душа. Сугуру внимательно, словно заворожённый, наблюдал за тем, как вода разбавляет кровь, пока порезы не затянулись и не заболели. К ментальной боли добавилась физическая. Рука уже теперь горела огнём, а лучше ему так и не становилось. Он был болен. И болен клинически. И болезнь его носила имя друга и предрассудки консервативного Японского общества. В квартире у Сатору было уютно и просторно. Казалось, что помимо студента распиздяя, тут живет либо девушка, либо клининг частный гость, наизусть выучивший расположение каждой вещи по следу от пыли. Было чисто и свежо, а еще пахло его духами, которые дурманили голову. Карамель, грифель карандаша и кофе — так пахло тот Сатору. Сугуру искреннее не понимал зачем он перебивает столь чудесный запах резкими мужскими духами, которые слишком контрастировали с его сладким естеством. Он часто бывал у Сатору и все было знакомо, вот только до этого на запахи так не реагировал, принимая их как должное, а сейчас все чаще ловил себя на мысли, что стал более восприимчивым ко всему, что касается друга. И объяснение тут было одно — друг перестал быть другом, а перерос в любовный интерес. Неправильный, гадкий, иррациональный. Сатору уехал за тортом, обосновав это тем, что он должен быть определенным и только из какого-то магазина на другом конце Токио. Сугуру, конечно же, ему поверил. Знал, что сомневаться не имело смысла, отговаривать тоже — Годжо всегда делает то, что хочет. Чтобы было не так одиноко, школьник включил телевизор и ушел на кухню за чайником, решив, что чай жизненно необходим к торту. Взгляд невольно упал на столешницу, где остался телефон друга. Гето никогда не имел привычку вторгаться в личное пространство и сейчас прошел бы мимо, если бы телефон не издал пищащие звуки и экран не загорелся, оповещая о том, что пришло новое сообщение. Он не хотел смотреть, но так вышло, что глаза невольно зацепились за слово «милый». Внутри все болезненно перевернулось, навязчивые мысли ударили в голову и принципы, которым он старался следовать, ушли на второй план, потерявшись в пучине тревожности. Нельзя трогать чужие вещи, читать чужие переписки, влезать в жизнь человека, о которой он умалчивает. НЕЛЬЗЯ. Даже если сильно хочется. Но сейчас это уже не имело значение ведь Сугуру, снедаемый тревогой, нажал два раза на экран, прочитывая сообщение в уведомлении: «Я жду тебя милый!» «Клубника, шампанское и сливки тоже.» «Сливки, кстати на мне.» «Приезжай быстрее!» «Я очень соскучилась!» Сообщения так и продолжали приходить, заставляя Сугуру становиться невольным свидетелем мерзких эротических фотографий, которые девушка скидывала в надежде соблазнить. Ни ее голая грудь, ни кружевное белье, которая она демонстрировала, не вызывало даже банального естественного возбуждения, а отталкивала, вызывало отвращение на уровне позывов рвоты. Он случайно открыл переписку и сейчас чувствовал себя отвратительно. Наверное, так правильно. У Годжо когда-то должна была появиться девушка, а он просто глупый ребенок, который влюбился в друга из-за того, что тот играл с ним в спасателя. Как же чертовски предсказуемо тупо. Сугуру хотелось умереть. Без поддержки таблеток осознание не взаимности (да и какой взаимности может вообще идти речь) было вынести тяжко. Сердце болело, словно по нему наносили удары ножом. Интересно, сколько ножевых потребуется, чтобы оно полностью остановилось? Гето нервно сглотнул, чувствуя, как стены давят, внутри все сковывает от страха и резкой боли, а мозг кричит «Беги отсюда». Руки затряслись, глаза намокли, с щек стекали горячие слезы, обжигая холодную от паники кожу щек. Паническая атака сжала легкие, мысли давили, слезы капали на одежду. Школьник сжал пальцами руку с порезами, чтобы физическая боль притупила моральную и паническая атака ушла. Со злом боролся злом. И если паническая атака, с горем пополам, чуть притупилась, то моральная боль казалась адом, а вчерашние полосы уже не приносили облегчения. Сугуру закатал рукав толстовки, смотря на красные полосы как на нечто необъяснимо завораживающее. Дурацкая, совершенно ебанутая идея посетила голову также внезапно, как порвались заросшие корочкой порезы. Приступ паники отпустил, но в груди продолжало жечь нестерпимо сильно и так хотелось вытащить из себя эту боль что становилось страшно от картин что рисовало воображение. Сугуру с ножом, вскрывает грудную клетку в попытке вытащить боль и облегчить себе страдания. Крови много и она повсюду, заливает одежду, руки и пачкает даже лицо, а он упорно продолжает водить ножом, стараясь достать до чертовой сути и вытащить горящий шарик боли. Гето передернуло, он взглянув на ножи в подставке, что стояли около кухонных шкафчиков, и нервно сглотнул. Вытянув из плена дерева самый маленький нож, Сугуру повертел его в руках пока сталь блестела в лучах солнца, что попадали в квартиру. Последний закат и последние слова. Написать Сатору признание кровью на плитке? Нет, он потом отмывать долго это будет. А Сугуру не хотелось создавать ему лишнюю работу. Гето и сам не понял как рука дернулась, как первые три полосы пробили тело до неприятного озноба. А потом все как в тумане. Ярость, ревность, зависть и обжигающая боль, что затмила остатки здравого смысла, отреклась от рассудка. И так, мы пришли к тому, с чего начали. Наверное, день рождение не тот праздник, в который принято совершать попытки суицида. Но чертова ревность, что сейчас била ключом вместе с кровью, говорила об обратном. Навязчивые мысли, как бы подтверждали все остальное. И была бы возможность сбежать из квартиры Годжо, он бы уже это сделал, но ключа у него не было, а оставлять квартиру открытой он не хотел. Голова кружилась, чувства обострились, а рука болела от новых полос, которые он себе оставил: пока что неглубокие, но это лишь вопрос времени. Заглушить одну боль другой не выходило никогда, но Сугуру, отчего-то понадеялся, что на этот раз все получится. Получится также легко, как и осознание того, что он безумно сильно влюблен в Годжо Сатору. И все бы ничего и все эти полосы на запястье и нож в крови были направленны не поперек, а вдоль. Сугуру абсолютно точно знал — вскрывать вены надо вдоль, чтобы наверняка. Если резать поперек, то это прямой путь в психушку (как будто бы он не стоит там на учете). Демонстративный суицид — вот чем он занимался до этого, а сейчас твердо решил надрезать вдоль. Он опустил лезвие так, как надо, ввел кончик в кожу на запястье и надавил. Кровь хлынула резко, выбиваясь пульсирующим фонтаном ярко вишневого цвета. При потере большого количества крови человек живет 5-7 минут. Тело горело, руки болели, голова кружилась и эта чертова слабость так приятно заполнила тело, что дышать стало тяжело. Он провел линию ниже. Дверь в квартиру открылась. Рука Гето, вся исполосоная свежими линиями, выглядела ужасно. Сатору ругался громко и долго, пока ломал чертово лезвие ножа пополам, а потом также долго обрабатывал и заматывал порезы, предварительно наложив ремень вместо ремня и дожидаясь скорую. Глаза Сугуру следили за каждым его движением, за каждым изменением на красивом лице. — Оверсайз! Конечно! Ебанат ты, Годжо! — хмурился Сатору, устанавливая причино-следственные связи. — Все нормально, Сатору, — попытался успокоить друга Сугуру. — Нормально? Руки в мясо это нормально? Кровь ручьем это нормально? Ты издеваешься? — Там не в мясо. — Да похуй! Давно такой хуйней страдаешь? — но Гето промолчал, — Я спрашиваю, Сугуру. Как давно? Но Гето все равно молчал, прикусив губу, решив умолчать обо все, в том числе и о том, что бросил таблетки, как только потерял в них смысл. — Так и будешь молчать? — его это злило, от чего на лбу выступали вены, показывая весь спектр недовольства. — Со вчерашнего дня, — отозвался Сугуру, потупив взгляд, — Так было бы лучше… — Кому? — перебил его Годжо, хмуро смотря на друга, — Родителям или мне? — Всем, — неуверенно произнес Гето, щеки которого горели от вины, — Я подумал… — Ты не думал, — перебил его вновь Сатору, — Думал бы, за нож бы не схватился! — Прости…- повисла тишина. Такая мрачная и тяжёлая, что если сказать слово, то оно провалиться в пучину небытия. Годжо неосознанно гладил его по ладоням, успокаивая то ли Сугуру, то ли самого себя. Множество мыслей наполняли голову, заставляя метаться взгляд из стороны в сторону, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Хотя бы за одну блядскую мысль, что могла бы как-то подсказать, что делать. Но не получалось. Спасатели ведь должны знать, что говорить, верно? Спасатели ведь должны понимать, как не сломать хребет утопающему, пока его вытаскивают. Спасатели ведь не могут сами утонуть. — Сатору, я должен ещё кое-что рассказать, — Сугуру поймал его взгляд, сильнее сжал руки Годжо в своих, — Я перестал пить антидепрессанты…- это резануло по ушам, Годжо, кажется, даже вздрогнул и побледнел, — Я поймал паничку, плохо соображал, потерял значимость собственной жизни, а ещё…- но договорить Гето не успел, хотя бы просто потому, что Годжо уже прижался к его губам своими, затыкая на полуслове. Мягкое прикосновение губ вызывало удушающую волну удовольствия. До этого неизвестное, но на вкус такое приятное, как кофе с имбирным сиропом — не крепкое, но без молока. Искрящийся момент осознания взаимности или… Сугуру опять себе что-то придумал. Момент, который, казалось, длился бесконечно долго, на деле оказался коротким. Но значения это уже не имело. — Теперь понял значимость? — Годжо, что сейчас улыбался, мягко отстранился, облизнув припухшие губы, пока Сугуру отчаянно покраснел. Хотелось вырвать сердце из груди, чтобы оно так бешено не стучало. Мысли спутались, по венам текла не кровь, а расплавленная, обжигающе горячая эйфория. — Да, — на выдохе ответил Сугуру. Руку пережимал жгут, но дискомфорта он уже не чувствовал. В этот момент приехала скорая. Его закрыли в психбольнице, поставили на учеты и теперь Сугуру был категорически не счастлив. Вся жизнь пошла кувырком из-за глупой переписки, которую он случайно прочитал (Сатору так и не объяснил этого, что обижало). По ночам его спасали только воспоминания о Годжо, о его теплых губам, минутном поцелуй и ощущений нужности. Надуманном ощущении необходимости и собственной значимости. Но Сатору не приходил к нему на короткие свидания, не приносил кофе и даже не писал. Нить оборвалась. Натянутая до предела, красная нить, которая должна была привести его к истинному — оборвалась, не выдержав напряжения. Да и был ли Годжо вообще когда-то этим истинным? Ему было тяжело переживать последствия влюбленности самостоятельно — их гасили таблетки, которыми его пичкали и он становился овощем. Притупленные чувство и холод стали самой частой эмоцией. Гето не стремился «на свободу» — знал, что там его никто не ждет. Через год, ровно на его день рождения, в палату к Сугуру пришел лечащий врач, сообщив, что к нему пришли гости. Гето ожидал увидеть семью, но вместо них в комнате для свиданий сидел Сатору. Такой же красивый и внеземной. Как будто ненастоящий. Гето сглотнул, не сумев подобрать из притупленных эмоции доступного ему спектра нужную Когда они остались одни, Сатору наклонился и оставил на губах Гето легкий поцелуй. — Я купил билеты в Рим, ты едешь со мной. Мы откроем тату-студию, где будем еще варить кофе и жить счастливо…- Сатору еще что-то говорил, но Сугуру уже не слушал. Вся проблема была в том, что Сугуру уже этого не хотел.