Светлячок

Гермиона Грейнджер       Когда тебе тошно от преследующих кошмаров, ты можешь спастись зельем сна без сновидений. Но что делать, если сон вообще покинул тебя? Если он избегает и оставляет тебя, вынуждая всматриваться в кромешную тьму полога над кроватью, раз за разом прокручивая в голове одни и те же образы?       Мысли путались, как вырванные из книги страницы, которые я никак не могла упорядочить. И это бесило сильнее, чем ощущение песка в уставших глазах и ноющее тело. Часы давно пробили полночь, а я все ворочалась на простынях, поправляла вдруг ставшую неудобной подушку, куталась в одеяло с головой, пытаясь спрятаться от назойливых картинок. Они всплывали под веками, стоило только сомкнуть глаза.       Груды тел. Поверженные враги лежали на борцах за свет, точно так же павших в этой убийственной мясорубке. В борьбе за свет. Ещё один повод ненавидеть тьму всем сердцем — она забрала слишком многое. Оставила лишь незатягивающуюся червоточину, залечить которую могло лишь чудо.       Чудо случится, если удастся отыскать родителей, вернуть в Лондон и восстановить их память. Но пока что просмотр бесчисленного количества справочников по колдомедицине и фолиантов по снятию заклятий не приносил никаких результатов. Каждая клеточка разума и тела молила о пощаде и отдыхе, но я никак не могла уснуть. Собственный мозг предал меня, превратившись в искусного истязателя.       Говорят, что разум не способен тебе навредить, мозг защищает тело на уровне инстинктов. Блокирует болезненные воспоминания, насильно переводит в режим перезагрузки. Но мой мозг, кажется, попросту сломался после войны.       Посттравматическое стрессовое расстройство — вот что со мной происходило. Я читала об этом в магловском справочнике по психиатрическим расстройствам, который прихватила в библиотеке Лондона на летних каникулах после пятого курса. Тогда мне казалось, что ПТСР — проблема Гарри. Он стал очень тревожным после смерти Сириуса. И я думала, что, если изучу эту тему получше, смогу помочь другу. Сейчас же я анализировала собственные симптомы, ставя галочки под каждым из них:       «Периодические навязчивые воспоминания или сны о травмирующем событии» — мысли о войне не покидали меня ни на минуту, выжигая любую светлую эмоцию. Если же удавалось уснуть, они продолжали преследовать меня и во сне.       «Возбудимость нервной системы, перевозбуждение» — я всегда считала себя спокойным, рассудительным человеком. Но пережитое заставило меня всегда быть начеку, я потеряла чувство безопасности и покоя. А потому реагировала слишком остро на любую мелочь. Даже вздрагивала под бой часов, потому что он напоминал мне о звуке взрывов.       «Фобии», «нарушение внимания», «бессонница» — список симптомов был бесконечным, и под каждым я мысленно подписывалась, признавая поражение.       Я сверлила полог над кроватью до рези в глазах, надеясь, что усталость таки возьмет верх и позволит мне ненадолго погрузиться в небытие. Но рассветные лучи, проникшие в спальню через окна, не оставили шансов на отдых. Смирившись с неизбежным, я встала и поплелась в общую ванну старост, молясь о том, чтобы занятия пролетели незаметно.

***

      Вопреки всем надеждам, занятия показались бесконечной пыткой. Даже сложная лекция по Древним рунам не смогла увлечь и заставить сосредоточиться. Я старалась вести подробные записи, с трудом успевая за профессором Дромгул, но сейчас, смотря в пергамент, видела лишь несвязные обрывки фраз, которые чередовались с рассеянной штриховкой на полях. В былые времена я бы отчитала Рона за такое пренебрежение к ведению конспектов и халатное отношение к «сложной и важной дисциплине для каждого волшебника, который хочет добиться хоть каких-то успехов в карьере».       Профессор Макгонагалл попросила меня зайти к ней в обеденный перерыв, чтобы уточнить, как продвигается составление плана и маршрута похода в Хогсмид. Из-за плотного расписания занятий я не успела зайти на обед, а теперь опаздывала и на ужин, провозившись с проверкой домашнего задания по Зельям.       С другой стороны, опоздание означало, что я смогу поесть в тишине и покое, так как остальные ученики уже покинули Большой зал и разбрелись по своим делам. Желудок сводило от голода, и немного кружилась голова, когда я добрела по лестнице до первого этажа. Двери в Большой зал были закрыты, а коридор пустовал, что заставляло верить, что решение было верным.       Все мечты сводились к обжигающей кружке кофе, чтобы хватило сил на ночной набег на библиотеку. Я старалась не терять надежды на поиск ответов, пока на пыльных полках мадам Пинс оставалась хоть одна неисследованная мной книга.       Войдя в Большой зал, я встретилась с удивленным взглядом зеленых глаз. Джинни сидела за пустым столом у самого входа и лениво крутила в руках кубок. Увидев меня, она приветливо помахала рукой, приглашая присоединиться. Вздох разочарования сорвался с губ против воли. — Не ожидала увидеть тебя тут так поздно. Снова по уши завалена учебой? — участливо поинтересовалась подруга, сбрасывая на пол тяжелую сумку, чтобы освободить для меня место. — Я тоже, если честно, не ожидала увидеть здесь… хоть кого-нибудь, — честно ответила я, следя за тем, как Джинни сдвигает в сторону планы тренировок и схемы распределения игроков на поле.       Она заметила мой взгляд и широко улыбнулась. — Разрабатываю новую стратегию, чтобы порвать змей в этом году, — она гордо хмыкнула, как будто война не оставила на ней ни одного грязного отпечатка ужаса и потерь.       Как будто не было ужасного лета, похорон Фреда и опустошающего горя. Но я всё ещё отчетливо видела, как ясные зеленые глаза раскраснелись от бесконечного потока слез. Ее рана все еще была свежа. — Ты выглядишь уставшей, — подметила Джинни, и в ее голосе слышалось то же напряжение, что всегда замечала за Гарри, когда он обращал внимание на мелкие изменения в моем настроении. — Просто много учебы, последний год — шанс наверстать упущенное. — ложь легко сорвалась с языка и выглядела достаточно правдоподобно, чтобы усыпить бдительность подруги. — Ты можешь позволить себе немного расслабиться. Уж я-то знаю, о чем говорю. Ты умнейшая ведьма в этом замке, среди сверстников, конечно, — хихикнула Джинни, и в уголках ее глаз собрались морщинки — последствия пережитого горя, — ты всем нам фору дашь на экзаменах, даже если перестанешь ходить на занятия и делать домашку. — Но это недопустимо, я обязана готовиться, если хочу получить оценку «превосходно». Вы все меня переоцениваете.       Подруга пожала плечами и пододвинула ко мне блюдо с ещё тёплым черничным пирогом. Приторный аромат забился в ноздри, от чего желудок моментально скрутился в узел. — Тебе нужно поесть, посмотри на себя, скоро ноги протянешь, — строго посоветовала Джинни. Эту манеру она переняла от матери, которая всегда пыталась впихнуть в нас больше, чем может осилить нормальный человек. Но я всё же протянула руку к кусочку пирога, мысленно благодаря подругу за заботу.       Еда оказалась пресной, несмотря на божественный запах. Кусок застрял в глотке, словно я пыталась проглотить комок глины. Если не залить в себя минимум литр кофе, сон сморит раньше, чем я доберусь до библиотеки. — Знаешь, впереди ведь выходные. Мы могли бы вместе дойти до гостиной и пообщаться. — такие простые слова из уст подруги моментально вогнали в панику.       Нет, только не это.       Весь выверенный до минуты и четкий план летит к чертям. И от одной этой мысли кончики пальцев начинают нервно подергиваться. Но в голове не находится ни одной отговорки. Мы и правда практически перестали проводить время вместе. С совместной поездки в Хогвартс-экспрессе мы едва ли перекинулись парой фраз за обедом. Я совершенно перестала принимать участие в жизни друзей, с головой окунувшись в собственные проблемы и дела старосты.       Колючее чувство вины зародилось в груди. — Я ужасно соскучилась, и у меня столько новостей! — воскликнула Джинни, цепляя сумку за лямку.       Её искренние зеленые глаза, горящие предвкушением в отблесках свечей, выглядели почти изумрудными. И я сдалась, покидая с ней Большой зал. Мысленно обещая себе провести в библиотеке все выходные, чего бы мне это ни стоило.       Всю дорогу она радостно щебетала о том, как у всех вокруг налаживается жизнь, но мне невероятно сложно сосредоточиться хотя бы на одной из прозвучавших «шокирующих» новостей: Невилл набрался смелости и позвал Полумну на свидание. А ещё он договорился с профессором Спраут о летней стажировке по растениеводству.       Люди вокруг меня влюблялись. Строили карьеру. Отстраивали жизнь на руинах прошлых воспоминаний. Каждая из этих мыслей больно колола воспаленный воспоминаниями разум. — А ещё Гарри привел в порядок дом на Гриммо. Ну, знаешь, он, конечно, безумно занят на стажировке в Аврорате, — продолжала трещать Джинни, казалось, её даже не заботило, слушаю ли я, — но он все равно потратил оставшиеся сбережения на то, чтобы восстановить дом Сириуса. И он позвал меня провести вместе Рождественские каникулы подальше от мамы. Она в последнее время стала совсем невыносимой, — девушка хмурила рыжие брови, — Помешалась на заботе о семье. Предоставляешь, она часами гипнотизирует фамильные часы, следя за тем, чтобы наши стрелки находились в секторе «в безопасности». Как будто что-то снова может случиться! — Что-то может случиться прямо сейчас, если ты не будешь смотреть под ноги, — я одернула Джинни, которая совершенно не заметила, что стоит на самом краю лестницы, которая начинает менять своё положение.       Казалось, каждый ученик в Хогвартсе привык к этим лестницам с первого курса и прекрасно помнил, что нужно быть осмотрительным. Разве что рассеянный Невилл путался дольше остальных, поддерживая неиссякаемый поток шуток от сокурсников.       Но Джинни продолжала свой воодушевленный монолог, никак не обращая внимания на моё замечание: — Даже Рон обещал приехать на Рождественские каникулы. У них с Джорджем какие-то совершенно сумасшедшие планы на магазин, и они вечно в разъездах. Сейчас вот во Францию уехали, Флер обещала поспособствовать тому, чтобы в следующем году филиал магазина «Всевозможные волшебные вредилки» открылся в магической Франции. Она считает, что после войны людям как никогда важны смех и веселье. Джордж в восторге от её предложения.       Новости о друзьях словно содрали пластырь с незажившей мозоли. Столько всего приключилось в их жизнях всего за первую неделю сентября, и они даже не нашли времени написать об этом. Конечно, они же оба ненавидят писать письма! Но о таком же стоит сообщать друзьям, верно?       И как бы не хотелось за них порадоваться, ни одного лучика счастья выдавить из себя не выходило. Внутри закипала лишь жгучая зависть. Она, как кислота, выедала внутренности. Все начинали новую жизнь, были открыты для нового опыта и роста. А я увязла в болоте, которое день ото дня затягивало всё глубже, без шансов выбраться. Без возможности нащупать дно под ногами.       Вдруг стало тяжело дышать. Словно весь воздух выбили из легких точным ударом под дых. — Ты тоже можешь приехать, ведь да? — вдруг выпалила Джинни, окончательно лишая меня возможности мыслить здраво.       Как могла я радоваться жизни, проводить праздники и тратить время на бессмысленное веселье, пока мои родители находились в чертовой Австралии? Они ведь даже не знали, не помнили, что у них есть любящая дочь, которая не сдастся, пока не вернёт всё на свои места. — Я не знаю, ещё слишком рано, чтобы планировать Рождество. — я осторожно подбирала слова, чтобы не дать подруге поводов меня уговорить, — Уже так поздно, знаешь, я, пожалуй, пойду. Мне нужно… Нужно ещё проверить графики. Да, графики дежурств. — Но… — Джинни на мгновение растерялась, застыв у входа в гостиную. — Я думала, мы посидим вдвоем. Поболтаем, как в старые добрые…       Усталость взяла верх над терпением. Сил не осталось даже на вымученную вежливую улыбку: — Я не могу! У меня слишком много дел. Я должна идти, — выпалила я слишком резко.       Адреналин от непрошенных эмоций хлестал, словно пощечины по лицу, стирая следы усталости. Еще полчаса назад я валилась с ног, а теперь не могла унять дрожь в пальцах и коленях.       Нужно занять чем-то пылающий мозг, залить его спасающей пеной медитативной работы. На негнущихся ногах я спешно покинула Джинни, которая сверлила мою спину обиженным взглядом. Плевать. Так осточертело быть удобной и правильной.       Не обращая внимания на сгущающуюся тьму коридоров, я мчалась в Северную башню в надежде, что она пуста и на Малфоя не напал внезапный приступ ответственности. Пора бы уже приняться за разбор шаров с предсказаниями, пока эта отработка не превратилась в невыносимо тяжелый груз на плечах. Драко Малфой       Как же доконал этот бесконечный гам голосов, казалось, в Хогвартс вдохнули слишком много жизни. От треклятых снующих туда учеников младших курсов невозможно было скрыться ни в Большом зале, ни в родной гостиной. Я всё больше завидовал паршивцу Блейзу с его личными покоями в башне старост, в которых он мог побыть в тишине и покое.       Все словно сошли с ума, радуясь солнечному дню. Ни одна живая душа не хотела спокойно заниматься своими делами. Стайки девочек шушукались по углам, обсуждая предстоящий поход по магазинам в Хогсмиде. Мальчишки галдели о предстоящем матче по квиддичу. От гула разговоров начинала закипать голова. — Эй, Драко, пойдешь с нами на поляну после обеда, — голос Тео ворвался в сознание, — девчонки решили устроить что-то вроде пикника во дворе, пока погода позволяет. Грех упускать момент полюбоваться на длинные ножки без школьных мантий.       Заводила Нотт, в жизни ни одной юбки не пропустит. Жаль бедолагу, даже не замечает, что девчонки не воспринимают его всерьез. — Есть другие дела, — коротко бросил я, огибая толпу первокурсников, радостно несущихся по коридору. — Да брось, не будь занудой. Какие могут быть дела?       Но я пропустил уговоры мимо ушей. В кармане брюк позвякивал ключ от каморки в Северной башне, напоминая об обязанностях, от которых не получится сбежать. Меня не интересовала нелепая подростковая игра во влюбленных. Хотя раньше я с удовольствием бы присоединился. Но внутренние демоны плевались об одной мысли о милом ворковании сестричек Гринграсс на залитом солнцем газоне. Они требовали совсем другого.       Я надеялся застать в пыльной маленькой комнатке Грейнджер, которая, как послушная маленькая мышь, отбывает наказание профессора. Она не могла просто забыть об отработке. И, черт, как же не терпелось увидеть ее возмущенное лицо, покрытое пунцовыми пятнами при виде драной табуретки.       Предвкушая прекрасное зрелище, внутренние демоны выли, словно цепные псы, подгоняя меня вверх по лестничным пролетам. Я толкнул обшарпанную дверь, но она не поддалась.       Закрыто на ключ.       Значит, Грейнджер ещё не пришла. И где только её черти носят? Клянусь тростью Салазара, я ни один шар не возьму в руки, если узнаю, что она отлынивает. Это не только моё наказание. Я вообще не должен здесь находиться. Если бы не эта истеричка с её выбросом стихийной магии, ничего бы этого не было.       Я завалился в удобное кресло, погружаясь в блаженную тишину. Оставалось только дождаться Грейнджер.       Собственные мысли снова почти утащили меня в объятия очередного кошмара. Под веками расцвел образ заплаканной бледной матери, неприкаянно блуждающей по мрачным коридорам Малфой менора с пожухлыми цветами в непомерно большой вазе. Но шебуршание ключа в замочной скважине заставило меня встрепенуться.       Я слышал, как гриффиндорка несколько секунд крутит ключ в замке, пока до неё не доходит, что дверь не заперта. Она застыла в коридоре, видимо, размышляя остаться или уйти.       Дверь со скрипом отворилась, но Грейнджер не спешила переступать порог. Она перекатывалась с пятки на носок, скрипя половицами. Вздохнула. И всё же прошла внутрь. Я замер в предвкушении, ожидая, как она разразится возмущениями по поводу табуретки.       Ещё секунда — и… Ничего.       Она молча встала, потупив взгляд на пыльный стул. Взгляд раздраженный, но отрешенный. Словно гриффиндорка вообще находилась не здесь.       Какого черта? Я ждал скандала, возмущений, хоть какой-нибудь реакции в духе Грейнджер. А она просто застыла, как великий страдалец.       Всё должно быть не так! Грейнджер не имела права скулить и ходить с жалобным выражением на лице. Она на стороне победителей. Ей выдали чертов значок старосты и медальку на грудь за победу в войне со злом. У нее нет никаких чертовых прав изображать мученицу. — Явилась-таки, — она вздрогнула от моего голоса.       Хоть что-то. А то я уже начал сомневаться, что она настоящая.       Грейнджер подняла глаза, взглянув мрачным, подавленным взглядом, затем её взор сместился в сторону кресла, и на лбу пролегла морщинка раздражения. — Серьёзно, Малфой? — она указала пальцем на жалкого вида стул. — Нужно быть конкретнее в своих желаниях, ты просила стулья, — я безразлично пожал плечами, — Можешь наколдовать себе что-нибудь поудобнее, ты же умнейшая ведьма столетия. Ах да, ты же не можешь здесь колдовать. — Осторожнее, Малфой, а то захлебнешься собственной язвительностью, — бесцветно бросила она.       Её безразличие бесит сильнее, чем эмоциональность. Хотя казалось бы, куда сильнее? Между нами годы чистой ненависти и презрения. И паршивое настроение требует жертвы. Я думал, что если выведу Грейнджер на эмоции, заставлю ее полыхать от злости и негодования, подпорчу её неумолимый боевой дух, собственная хандра разожмет стальную хватку хоть на мгновение.       Но Грейнджер, кажется, не улавливала правил игры, в которую ее пытались втянуть. Она была абсолютно безразлична к подколам и язвительности, лишь раздражающе выжидающе смотрела. Покачивающиеся от сквозняка огни свечей подсвечивали глубокие темные тени под её глазами, делая их ещё более впалыми и уставшими. — Может, ты поднимешь свой аристократичный зад и принесешь сюда коробку? Я не собираюсь торчать тут всю ночь, — от её наставляющего тона хотелось закатить глаза.       Как будто я хочу торчать здесь дольше положенного.       Стоило мне только уйти за одним из тяжеленных ящиков со стеклянными сферами, как Грейнджер с ногами забралась в освобожденное кресло. Она победно сложила руки на груди и одарила меня самодовольной усмешкой, наблюдая, как мне остается покачивающийся табурет. Что ж, 1:1, Грейнджер. Это было ловко.       Больше мы не произнесли ни слова, перебирая в руках затуманенные шарики и стирая с них вековую пыль.       Упорно работая около получаса, мы разобрали только половину одной коробки. Задание было очень сложным и кропотливым, требуя предельной аккуратности и внимательности. Мозг кипел. Радовали только две вещи: свежий воздух из открытого окна и тишина.       К удивлению, когда Грейнджер с головой уходила в работу, она практически переставала раздражать. Не лезла с наставлениями и исправлениями. Она вообще не обращала на меня внимания. Лишь вертела в руках шарик, стирала с него пыль и делала пометки в пергаменте, задумчиво зажевывая кончик пера.       В какой-то момент сильный порыв ветра из открытого окна захлопнул ставни, и от сквозняка потухли свечи, служившие единственным источником освещения — комната погрузилась во мрак.       Справа раздался вскрик, а затем треск стекла. Неуклюжая гриффиндорка, видимо, выронила один из хрустальных шаров. — Грейнджер, что за херня? — я попытался нащупать подлокотник кресла, чтобы найти хоть какой-то ориентир, — Грейнджер, твою мать, ты что, оглохла?       Но вместо мягкой обивки удалось нащупать только напряженные костяшки пальцев Гриффиндорки. Когда я коснулся её, она испуганно всхлипнула. Я слышал, как рвано и шумно она втягивает воздух ртом.       Больше она никак не реагировала, даже когда я попытался отцепить ее ладонь от подлокотника, она словно оцепенела. Пальцы вжимались в ткань с такой силой, что должны были затрещать от напряжения.       Когда глаза немного привыкли к темноте и мне удалось разглядеть очертания фигуры Гриффиндорки, я схватил её за плечи, чтобы хорошенько встряхнуть. Она зажмурила глаза и продолжала жалобно всхлипывать.       Второй рукой она сжимала мою палочку, которая, видимо, выпала из кармана брюк, пока я ожидал её появления. Всё её тело пробивала мелкая дрожь. Состояние напоминало действие оцепеняющего проклятья. И я бы подумал, что идиотка случайно заколдовала сама себя, если бы в комнате вообще действовала магия. — Грейнджер, приём! Ау. Мерлин, да что с тобой?       Ладонями обхватив напряженные предплечья, я пытался вывести её из транса. Но как только подушечки пальцев нащупали ряд неровных выпуклых линий на левой руке, я отдернул ладони, чертыхаясь. Она не свела шрамы, оставленные Беллатрисой.       Бросив безуспешные попытки растормошить оцепеневшую Грейнджер, я отошел к окну. Спустя мгновение комнату залил холодный свет луны сквозь открывшиеся ставни. Я недоуменно наблюдал, как Грейнджер приходит в себя. Как блестит от слез её бледное лицо и дрожат губы. Кажется, она хотела что-то сказать.       Но в следующее мгновение она вскочила с кресла и пулей вылетела за дверь, оставляя меня с единственным вопросом, который сорвался с губ: — Что, Салазар подери, это сейчас было?