Многие печали

                    Письмо жгло кожу через все слои ткани. Дилюк стоял за баром, смешивал коктейли, подавал закуски, наливал вино и сидр, но рукой все равно постоянно теребил его уголки.              День был на удивление тихий. Никто не буянил, не ругался по поводу нового концерта Барбары, не спорил о ценах на муку и картошку. Дилюк не смотрел на дверь в ожидании — в последнее время Кэйа вдруг перестал заваливаться в таверну именно в его смены, хотя, по словам Чарльза, в остальные вечера посещал ее все также исправно.              Дилюк не думал об этом. Внутри ничего не шипело ядовитой змеей, не скалило клыки бешеной собакой. Не замирало сердце от тихих, не тех, шагов за дверью. Это было смешно — он чувствовал себя какой-то безнадёжно влюблённой девицей, что тщетно сидит у окна в ожидании, пока ее избранный хотя бы пройдёт мимо. Нет. У Кэйи могли быть свои дела и причины не приходить, и Дилюк не собирался в них лезть. Не ловить же его в городе, не припирать к стене с вопросом: почему ты меня избегаешь? Какая глупость. Они не дети. Почему вместе со взрослением пришло так много проблем? Почему они вдруг внезапно позабыли как это — говорить друг с другом?              Впрочем, у Дилюка были и другие проблемы. Одна из них стояла сейчас на своём привычном месте.              Хосе играл что-то грустное, лиричное, иногда добавляя слова:              — Уедет моя голубка в синие дали,       как мне жить без ее винных глаз~       Я смотрю на нее — и сердце в печали,       Ах, голубка-голубка, не покидай нас~              Все бы хорошо, но при этом он то и дело стрелял глазами в Дилюка, и изводил свою лиру ещё больше.              Вагнер, который захаживал в таверну только по праздникам, глушил вино как воду и подкидывал барду звонкую мору.              — Правду поешь! Горькую правду! Эх! Тяжка наша доля!              Стакан треснул в руках, но посетители, тонувшие в тоске и печали, этого не заметили.              Дилюк решительно ничего не понимал. Любые новости, хвала осведомителям и Вэл, доходили до него ещё до того, как успевали произойти — и он был уверен, что в Мондштадте не могло случиться ничего такого, что вселило бы в этих, всегда веселых и беззаботных пьянчужек, такую вселенскую грусть.              Когда в таверну, звеня колокольчиками, ворвался Венти, он почти обрадовался. Тот мигом заставит публику воспрять…              …но Венти, смотря взглядом побитой собаки, лишь присел на табурет и вздохнул.              — Пора собирать камни пришла слишком неожиданно, — провозгласил он, — я не думал, что…              Дилюк выгнул бровь. Венти смешался.              — В общем, вот… — он достал кошель и высыпал на стойку монеты, — Тут все мои долги, да ещё и с авансом на будущее!              Захотелось выйти на улицу и проверить, просто на всякий случай, не падает ли небо на голову. Чтобы Венти — и платил за выпивку?              — Кто же знал, что беда придёт откуда ее не ждали! Подкараулит тебя не в темном переулке, где ей самое место, а в собственном доме! — продолжал тот, пока Дилюк медленно перебирал мору. Удивительно. Она даже не была фальшивой. И лишь пять монет из всего вороха были шоколадками, завернутыми в золотую фольгу. Но… И стоп, Венти только что назвал таверну своим домом? — Как же быть, если в этом мире никому нельзя доверять? Если даже нерушимая каменная глыба вдруг превратилась в перышко, что легко плывет на волнах? Почему архонты оставили это место?!              — Венти, — перебил этот поток несвязности Дилюк.              — Если голубка покидает своё гнездо, что же делать ее бедной пастве?.. Отчаянные времена требуют отчаянных мер!              — Здесь не хватает даже на половину выпитого тобой.              Венти замолк.              — И эта серьезность… Эта внимательность даже к таким незначительным мелочам!              Он медленно попятился к выходу, трагично шмыгая носом.              — Кто же теперь…              — Куда ты? — все-таки спросил Дилюк. Бард не выцыганил даже кружки сидра — и это напрягало даже больше внезапной оплаты долгов.              — К алхимикам! — Венти повис на двери, раскачивая ее с противным скрипом, — Искать лекарство от аллергии. Ведь теперь только кошки смогут дать мне приют! Будем ночами выть с ними дуэтом под вашими пустыми окнами.              У Дилюка задергался глаз. Дверь закрылась, а по таверне пролетел звон и треск соприкоснувшихся бокалов и кубков. Посетители ничего не сказали, но тяжко вздохнули, словно бы этим жестом поминали кого-то.              …А Дилюк все ещё ничего не понимал.              Ещё и это письмо. Он знал, что это всего лишь маленькая бюрократическая ошибка палаты Жардинаж, вызванная неразберихой после наводнения, но, увидев впервые за долгие годы обращение «капитан Рагнвиндр», Дилюк почувствовал нечто странное, какой-то клубок внутри, что не распутался до сих пор. Он не скучал по рыцарству, по строгим регламентам и запретам, по толстым папкам и отчетам, по бессмысленным заданиям и никому ненужным патрулям. Но вот по жизни — той, где все было легко и правильно, где не было места жуткой несправедливости, где всегда был кто-то, готовый подставить тебе плечо… Где за его спиной всегда стоял Кэйа, который мог подхватить, отговорить от неоправданного риска или наоборот — подмигнуть и первым броситься в бой. По доверию, невысказанному, но вечному, что сплетала его мир толстыми красными нитями — по нему он тосковал так сильно, что боялся даже признаться в этом самому себе. Дилюк скучал по тому времени, когда и слова были не нужны: хватало и быстрого взгляда-касания, чтобы все понять.              Может, в этом и крылась вся проблема. Между ними никогда не было лишних слов — а теперь их так отчаянно не хватало.              И это письмо. Неделю оно лежало, всеми позабытое, погребённое под остальными деловыми бумагами. Дорогая кремовая бумага, изысканные чернила, витиеватая печать. Приглашение, что адресовалось тому огненному юнцу, который не боялся улыбаться всем преградам. Знал, что все равно их преодолеет.              Письмо, которое приглашало его занять временную должность следователя в палате Жардинаж.              Оно так и пролежало бы там, пока не отправилось в мусорную корзину — Дилюк понимал, что это всего лишь чья-то описка, и скоро ему пришлют ещё один конверт — с извинениями, поэтому не собирался ничего с этим делать.              На беду всего Мондштадта его нашла Хилли, что раз в несколько дней поливала цветы в кабинете. Одним вечером Дилюк услышал из комнаты слуг тихие всхлипы и уже хотел постучаться, спросить в чем дело. Аделинда остановила его, качнув головой.              — Оставьте их, господин. Я с утра сама с ними поговорю. Наверняка опять прочитали какой-то роман из Фонтейна, вот и горюют, что Анжелика осталась не с Педро, а выбрала Сантьяго.              Ее осведомленность порой пугала Дилюка до чертиков. Но он поверил ее словам и оставил все как есть, выкинул из головы.              А потом начались странности.              …Диона подкараулила его около Гильдии виноделов и швырнула мешочком с кошачьей мятой. Зашипела — точь в точь разъярённая кошка:              — Даже не думай! Мне и своих алкашей хватает! Твоих мне не надо! Бери ответственность!              Дилюку показалось, будто она спихивает ему нелюбимого ребенка. Он не успел ничего спросить, Диона сразу же убежала, а мешочек раскрылся в воздухе, осыпал его сушёной травой, и все ближайшие коты вдруг захотели выразить ему своё горячее почтение.              …В одном из закоулков Мондштадта, светлым вечером, похожим на яблочную мякоть — таким же сладким и свежим — его поймала Мона. Неодобрительно цокнула и покачала головой.              — Люди не должны противиться воле звезд! Не совершай ошибку!              Дилюк склонил голову.              — Я не особо во все это верю, госпожа астролог. Но что, по мнению звёзд, я делаю не так?              Она умолкла, посмотрела на небо — сумерки ещё только наползали на город, и в вышине не появилось ни одной искрящейся точки.              — Всё!              И была такова.              …С Альбедо они встретились около алхимического верстака. Тот помечал что-то в своём планшете, пока Дилюк разговаривал с Сахарозой про ее новый эксперимент: ей хотелось попробовать вывести пригодную для возделывания валяшку. Учёный прокашлялся:              — Господин Рагдвиндр, возможно, я лезу не в своё дело, но… Вы точно уверены в своём решении?              — Да, — уверенно ответил Дилюк.               Знать бы ещё, в каком.                            Дни шли, а окружающие его люди становились все непонятнее. И ладно бы только окружающие. Ему постоянно приходили все новые и новые письма от множества знакомых, многих из которых он не вспоминал уже долгое время.              Первой напомнила о себе Алиса. Она писала:              «Милый мой! Какое внезапное решение! Должно быть, все девичье население достославного города льёт слезы от такого поворота судьбы.       А может, и не только девичье.       Ах, как я рада, что ты не растерял своего огненного задора! Удачи тебе в твоём новом начинании!»              Неужели она как-то прознала о том, что он планировал выйти на рынок Фонтейна напрямую, минуя посредников, что задирали цены за перевозки до Селестии? Если так, то ее осведомлённости мог позавидовать Ордо Фавониус.              Который не заставил себя ждать. Размашистый почерк Варки он узнал сразу:              «Мальчик мой, я знал, что в тебе ещё есть порох! Но это же так далеко! Подумай сам, зачем тебе это? Мы всегда будем рады вновь увидеть тебя в своих рядах, ты же знаешь. Там все дурное и невкусное, люди скучные, сплошные меки на каждом углу. Никакого раздолья! Подумай ещё раз!»              Даже торговая гильдия Фэйюнь дала о себе знать.              «Господин Рагнвиндр,       Надеюсь, наше письмо застанет вас и ваших близких в добром здравии. Пусть тёплое солнце Мондштадта продолжает золотить Ваши земли, а Ваши поля — приносить богатый урожай.       Мы надеемся, что слухи, дошедшие до нас, были лишь жалкой клеветой завистников Вашего успеха. Вы — наш самый надёжный и благородный партнёр. Нижайше просим Вас обдумать следующие шаги. Может быть, Вы были чем-то разочарованы в нашей работе? Мы исправим эти недостатки и накажем виновных, не сомневайтесь!»              И опять Варка:              «Дилюк!!! Ты серьезно?»              Потом в этот цирк зачем-то вступила и путешественница. Она была краткой:              «Даже не думай! Дилюк! Это ведь разобьёт сердце сам знаешь кому. Даже если он любит повторять, что у него оно отмерло за ненадобностью...»                            От этих непонятных писем разболелась голова, и он решил, что несколько дней не будет выбираться в сумасшедший дом, коим стал в это жаркое лето Мондштадт. Разобрал пылившиеся на чердаке книги, часть из них отправил с повозкой в библиотеку (Лиза тотчас же написала: «это подло, господин Дилюк, пытаться подкупить меня редкими изданиями, очень подло… заходите на чай»); совершил несколько вылазок в Вольфендом. Рейзора, хвала архонтам, не зацепило всеобщее безумие. Они поупражнялись на мечах, поохотились на кабанов. Общаться с этим диким парнишкой было приятно. Он говорил лишь по делу, больше слушал и не вставлял ехидные комментарии после каждого слова. Дилюк не хотел признаваться в этом даже себе, но он скучал по перепалкам в таверне. Кэйа будто бы действительно ушел в подполье. Он существовал где-то там, в ином мире, что не пересекался с миром Дилюка.              Это было странно. Это было пугающе. Это было, в конце концов, просто больно.              Если Кэйа таким образом решил поставить точку в их странном подобии отношений, то она была слишком резкой.              Ведь недавно было совсем иначе. Долгие, душу вынимающие взгляды; случайные-неслучайные прикосновения; тепло и тяжесть чужого тела у себя на плечах, не столько пьяного (Дилюк знал, что Кэйа редко действительно переходит за грань), сколько просто усталого. Мягкость и холод его кровати, букет светяшек на тумбочке («подумал о тебе и сорвал, для тебя сорвал, нравится?»); беспокойная дрема до бледных перьев рассвета, до первого, прохладного сквозняка в открытое окно; сожаление, горчащее на языке, когда все-таки приходит время расцепить руки и уйти, тихо прикрыв за собой дверь и накинув одеяло на голые, острые в трогательной беззащитности плечи.              Что же, коли это было так, то Дилюку не впервой баюкать в ладонях собственное сердце, опять разбитое этим же человеком. Видимо, он так и не сможет учиться на своих ошибках.              В одну из его долгих прогулок он натыкается на недавно разбитый лагерь похитителей сокровищ. Тех много, целая дюжина, но для огня и меча такое число не помеха. Он даже рад этой случайной встрече: наконец-то можно безопасно выпустить из себя пар и сожаления.              Чего Дилюк не ожидает, так это того, что разбойники, завидев и признав его, выронят из рук палицы, вёсла, зажигательные смеси и дубинки, упадут на колени, низко, до земли, склонив голову, и поползут к нему прямо так.              Один из них, самый смелый и безрассудный, даже обнимет его колени, пока все остальные будут продолжать портить своими коленями цветочное поле.              Точно. Дилюк не сразу, но понимает, что это за банда. Кэйа использовал этих неудачников, узнавая через них положение дел в теневом воровском мире. «Не трогай их. Они не опасные. Недавно попытались обчистить одно подземелье, активировали стража руин, надышались споров галлюциногенных грибов и чуть друг друга не перебили» — разводил руками тот, — «Но их главарь — сын влиятельного воротилы, и часто делится с пареньком всякими полезными сведениями. А ещё они смешные»              — Господин! Благодетель вы наш! — провыл поминаемый главарь, комкая ткань сюртука и чуть ли не целуя руки, — Не покидайте вы нас! Хотите, мы ваши обозы охранять будем?! За бесплатно, ни монетки моры не попросим, все будет доставлено в лучшем виде! Комар носа не подточит, ни одна бутылка не дрогнет! Верно, парни?!              Вся компания нестройно закричала «да-а-а!», а в последнем ряду, кажется, кто-то расплакался от порыва чувств.              — Не уезжайте, прекрасный, солнцеликий господин! Без вас житья нам не будет, только стылый мороз и неволя.              Дилюк оторопело молчал. В голове было пусто: когда это он успел взять под своё крыло похитителей сокровищ? Конечно, чаще всего он не трогал их жалкие лагеря, зная, что все они находятся под каблуком и интригами Кэйи, но…              — Отставить, — строго сказал он, и вся банда вдруг встала по стойке смирно, — Вольно, — Дилюк и забыл, как это приятно, когда твои приказы исполняют молниеносно.              — Я никуда не собираюсь. Впрочем, если вы изъявили такое желание, то торговой гильдии Фэйюнь как раз требуется ещё один отряд для охраны. Мне стоит им об этом сообщить?              В глазах главаря он видит облегчение — словно казнь отменилась в самый последний момент.              — Слава великому Барбатосу! Повелителю Камня хвала! Ах, благородный, добрейший господин, вы только что спасли наши души. Мы будем беречь ваш товар как зеницу ока… Как зяблика в руках, не растрачивая силы на журавлей в небе… Как…              На этом перечислении Дилюк наконец-то высвободил полы одежд и предпочёл удалиться. Сумасшедший дом расширял свои границы с каждым днём.              Долгожданное письмо из Фонтейна приходит ранним утром. Его доставляет бойкая девочка-кошка из Инадзумы. К нему прилагается увесистый ящик, доверху наполненный бутылками элитных ликёров. Часть он отдаёт Аделинде на пропитку бисквитов, остальное протягивает Эльзеру. Сам же уносит письмо в кабинет, разрезает конверт специальным ножом, достаёт краткое, полное извинений письмо.              Дилюк рад, что хоть с этим делом он разобрался, не принимая в нем непосредственного участия.              …Поросшие травой утёсы встречают его шумом моря и песнями ветра. Он собирает в сумку ещё не созревшую до конца валяшку — можно положить ее на солнце, и ягоды дойдут сами, источая при этом сладкий, пьянящий аромат.              Возвращается обратно уже в слепых от влажного тумана сумерках. Поёт о чём-то древнем тихий лес, шелестит листва под ногами. Дилюк останавливается возле поваленного прошлогодней бурей дерева, осторожно срывает несколько стебельков травы-светяшки. Прижимает бутончики к губам, слизывает капли ночной росы.              Он поставит их в вазу около кровати и, мучаясь от бессонницы, будет смотреть на их синий свет и думать, что никто больше не сорвёт их только для того, чтобы вызвать у него улыбку.              Наверное, так и ощущается настоящее одиночество. Пора привыкать к этой пустоте под рёбрами, к немоте, что затапливает сердце как пустой, никому ненужный сосуд.              Аделинда встречает его у дверей. Принимает корзину с валяшкой, бегло осматривает скудный букетик. Глаза у неё смеются.              — У вас гость, господин.              И кивает наверх.              — А сейчас я ухожу спать, и не буду знать ни о чем, что произойдёт этой ночью.              Ничего не говоря больше она уходит хитрой лисьей походкой, только рыжего хвоста не хватает.              Если поздний посетитель ждал его так долго, не уходя, то может подождать и ещё пару минут, рассудительно думает Дилюк. И, поднявшись наверх, сначала решает заглянуть в спальню, скинуть с себя промокший от росы сюртук. Набрать воды и поставить в вазу цветы.              Он открывает дверь и замирает, почувствовав чужое присутствие.              Кэйа лежит на кровати в позе морской звезды, раскинув руки-ноги. Слепой свет молодой луны слабо высвечивает его очертания, серебрит длинные пряди, что свернулись на подушке ядовитой змеей.              Надо бы, наверное, разозлиться. Напустить в голос стали, спросить строго, что он тут делает, но злости внутри нет. Ничего внутри нет, кроме обманчивого спокойствия предштормового моря. Люди, желающие поставить точку, не приходят в твой дом, не ложатся в твою постель.              Хотя, думает Дилюк, с Кэйи сталось бы вытворить и такое. Но не с ним.              Кэйа умел причинять боль. Знал, в какие места нужно бить — мечом или словом. Но он никогда бы не стал воплощать это намерение в отношении Дилюка.              Поэтому он просто падает в кресло и молчит. И смотрит. Думает, как же скучал. Как это возможно вообще — так скучать.              — Вещи, гляжу, уже все собрал и перевёз, да? Аделинда сказала, что вчера отправился последний обоз. Уже подобрал себе жилье? Какой-нибудь особнячок на задворках?              Какие вещи, хочет спросить Дилюк, куда, какой ещё особнячок.              — Приведёшь потом туда какую-нибудь милую леди. Детишек заведёте. Троих. Агнессу, Веннессу… и Шарля. В честь ее дедушки и того, что после двух девочек она возьмёт имена для детей в свои руки.              Какая леди. Какие дети. И почему Шарль? Что за несуразное имя!              Может, Дилюк и ошибался, и Кэйа действительно пришёл сюда поиздеваться.              — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Дилюк. Если это такая пытка, то он предпочёл бы хотя бы знать, в чем ее смысл.              — Как что, — говорит весело Кэйа, — Расписываю план твоей жизни в Фонтейне на следующие десять лет. И… — он делает паузу. Добавляет лаконично и беззаботно. — Умираю.              Дилюк вскидывается, осматривает его с головы до ног внимательно, обеспокоенно-вдумчиво. Но Кэйа в порядке. Ни следа страшных проклятий, ни ран. Только лицо — усталое, скорбно-острое, словно последние дни он не спал нормально.              Если это шутка, а шутки Кэйи порой бывали настолько заковыристы, что даже сам он их не до конца понимал, то плохая.              — Зачем? — глупо спрашивает Дилюк, обречённо падая обратно в кресло.              Взгляд Кэйи наконец-то отлипает от потолка. Останавливается на нем — смутный, далёкий. Как звезды, затерявшиеся в тумане осеннего неба, когда до долгой зимы — лишь один шаг.              — Как это — зачем? — переспрашивает Кэйа почти нежно. И объясняет ласково, как любимому, но не очень умному ребёнку, — Если я умру на твоей кровати, то это вызовет вопросы. Если это вызовет вопросы, то твой переезд в Фонтейн отложится на неопределенное время. Если он отложится, то милая леди может тебя и не дождаться. А если она тебя не дождётся, то не будет у неё мужа-капитана из палаты Жардинаж, ни Агнессы, не Веннессы… ни Шарля.              Последнее слово он почти сплевывает. Бормочет:              — Ну что за дурацкое имя. Шарль.                     Дилюку становится одновременно смешно и грустно. Смешно, потому что все странности последнего месяца были вызваны лишь простым недопониманием и сплетницей Хилли. Грустно, потому что этот сумасшедший, до колик и рези любимый дом действительно поверил в то, что он может куда-то уйти.              Мондштадт не принадлежит ему. Но сам Дилюк принадлежит городу свободы с первого до последнего вдоха, до последней капли крови, что он готов пролить, лишь бы ласковые ветра все также дули над этой землей.              Он никогда его не покинет. Даже в смерти его кости прорастут здесь навеки, деревом для новой жизни, в ветвях которого птицы совьют себе гнездо.              Он встаёт, поводит плечами. Сюртук падает на пол, туда же летят сапоги. Кэйа наблюдает за ним, не моргая, ничего не говоря больше. Дурак. Какой же он дурак, хотя и сам Дилюк не лучше.              А дуракам надо держаться вместе.              Говорит тихо:              — Двигайся.              Кэйа споро откатывается в сторону, он ложится рядом, берет холодные ладони в свои, заключает их в замочек, чтобы не вырвался, не убежал. Придвигается ближе, чтобы макушка к макушке, взгляд к взгляду.              Как многие годы назад, когда Аделинда захлопывала книгу сказок, тушила свечу, накрывала их одеялом — одним на двоих, тогда все было так — и радость, и горе, и победы, и поражения, тихо прикрывала за собой дверь. А они шептались, хихикали, рассказывали друг другу чем займутся завтра, послезавтра, через неделю, год, десять. Построят шалаш, приручат дикого кабана, заберутся на чердак, станут рыцарями и героями. Обязательно — только вместе, по-другому не надо.              Как объяснить, что все, что когда-либо хотел Дилюк, сосредоточено в этом городе, в этом доме, в этой комнате. На этой кровати. Как сказать, что не нужна ему ни милая леди, ни особняк в пригороде, это не его, чужое счастье. Его — всегда было здесь, рядом, так близко и так далеко.              Безразличное спокойствие на лице Кэйи трескается, тает, превращаясь в неуверенную улыбку.              — Я все не так понял, да? — шепчет он. Высвобождает одну руку, ведёт ей по волосам, гладит лоб, висок, щеку, — Так привык всегда предполагать худшее, что…              Он замолкает. В его тишине — память о горечи и одиночестве, о том, как пуст и бесприютен был Мондштадт без одного единственного человека. Дилюк берет его руку. Целует: косточку на запястье, сгибы пальцев, мягкую тыльную сторону ладони. Каждый поцелуй кричит об одном:              «Я никуда не уйду»              «Здесь мой дом»              «Мое прошлое, будущее и настоящее»              «Моя радость, моя боль, моя судьба»              «Мое счастье»              «Ты»              Когда-нибудь он перестанет страшиться этих слов. Они прорвутся из него стаей птиц, прорвут плотину потоком чистой родниковой воды.              Но Кэйе достаточно и этого. Столько лет он был рядом, чтобы научиться читать Дилюка не по словам, а по поступкам. Он влажно фыркает, прижимает Дилюка ближе, крепко, сильно, почти до боли. Ничего не остаётся, кроме как уткнуться носом и губами в его голую кожу, дышать глубоко. Дышать им.              — Я сожгу это письмо. Хочешь?              — Хочу, — сонно кивает Кэйа ему в макушку, — и пять бутылок вина в качестве компенсации хочу. Нет, десять. И хочу, чтобы завтра…              Он засыпает, так и не окончив фразы. Сон его глубок и спокоен, как сон человека, наконец-то вернувшегося в родной дом. Дилюк слушает его ровное дыхание, считает удары сердца прямо под своей головой и засыпает тоже.              Просыпается с первыми лучами рассвета. Они робко заглядывают в комнату, принося с собой запах раннего утра. Такого, когда весь день, солнечный, весёлый, беззаботно-летний ещё впереди. Во сне они переплелись так, что даже боги не смогли бы оторвать их друг от друга.              Дилюк опускает голову обратно на подушку. Накрывает их обоих сбившимся в изножье кровати одеялом, чтобы утренняя прохлада не смогла дотронуться даже кончиком пальца.              Понимает, что не нужно больше никуда уходить, прикрывая дверь чужой квартиры, давя в себе сожаления, запирая ее и свои чувства на замок. Что можно остаться. Потому что он тоже понимает Кэйю не с полуслова, а с полувзгляда, с полувдоха. Умение, что не смогло вытравить ни время, ни боль.              «И хочу, чтобы завтра мы проснулись вместе»              И таких завтра, дает обещание за себя и за Кэйю Дилюк, будет так много, что мы потеряем им счёт.              Но все равно будем помнить и ценить каждое утро, потому что будем вместе.              

***

             — Ты знал, что происходит, — обвинительно говорит Дилюк.              — Конечно, знал! — обиженно фыркает Венти, — Ты и Фонтейн? Да ты бы разобрал его по кирпичику. Но я люблю свой народ, — гордо продолжает он, — и понимаю, как важно иногда устроить ему небольшую встряску. А сколько дармового сидра я получил от сочувствующих?! О таком надо складывать баллады, дорогой господин!              — Вот и складывай их где-нибудь не здесь, — пропевает Кэйа. Он влетает в таверну с прытью отпущенной на волю птицы, приподнимается на стойке и целует Дилюка в уголок губ.              Если кто это и замечает, то предпочитает делать вид, что вино, сидр или пиво в кружках интересуют их куда больше.              Правильно делают.              — Мальчики просили передать, что груз был доставлен в самом лучшем виде. Каким образом ты наставил этих дуралеев на путь истинный? — интересуется Кэйа, а во взгляде у него пляшут черти. Счастливые, взаимно влюблённые черти.              — Секрет, — Дилюк улыбается, — Но я расскажу его тебе, как только ты согласишься на дипломатическую поездку в Фонтейн.              На барной стойке, в самом углу, в пустой бутылке из-под вина стоит свежий букет светяшек. Наступает вечер, и их бутоны медленно наливаются синим, смеющимся светом.