Шрамы

Она была босой. Это резало глаза и вызывало множество вопросов. Голые пятки стерлись в кровь и, казалось, никогда не заживут. Раш шла, оставляя за собой ворох трупов и кровавые следы. Ей было слегка за двадцать пять и абсолютно плевать, кто и что думает. Раш носила белое льняное платье и громко смеялась, гордо шествуя мимо пленных. Меч у нее длинный и острый, как игла, резал точно и только один раз. С него алой ниткой стекала на землю кровь. Из-под глубокого рваного выреза виднелся на ключице десептиконский знак. Раш была бледнее самой смерти. Так говорили. Сам Оптимус всегда думал, что ей не хватает чего-то более важного, чем цвета. Она нарочно шлепает по лужам крови, вгоняя пленных в еще больший ужас, и только рядом с ним останавливается. У десептиконши алые губы и грустный взгляд. — Надо же, — поет она елейным голоском, — кто к нам пожаловал. Сам Оптимус Прайм! Раш фальшиво смеется, а запястья ее тонкие в глубоких порезах. Сама она хрупкая и вот-вот сломается. Но пока держится. Из последних сил. Оптимус это видит, потому что плечи у нее вздрагивают, будто от истерики. Война шла полным ходом. Уносила с собой сотни жизней и тысячи мечт, окутывая Кибертрон тьмой и скорбью. Война шла широко и напевала грустную мелодию, возвещая всех о скором приходе смерти. И если бы у Прайма спросили, что такое эта жуткая война, он бы указал на Раш. Без сомнений. — За мной! — она весело машет руками и бредет в железную одноэтажную коробку, которую все гордо прозвали штабом. Оптимуса пихают в плечо, грубо тащат по металлу и чуть ли не швыряют следом за девушкой. У Раш есть только простецкий стол и два стула. А еще пару тысяч слов о том, как она мечтает покончить со всем этим. Но разве так можно? Бросить других воевать, а самой сбежать в небытие? — Тебе больно? — Оптимус кивает на ее голые пятки. — А тебе? — она элегантно запрыгивает на стол и тычет пальчиком в простреленное плечо. Прайм хмурится, потому что Раш только и остаётся, что мелодично смеяться и говорить о том, что он вообще-то в плену.

***

К концу войны запасы планеты истощаются, и все бегут. И Оптимус, к своему стыду, ничем от них не отличается. Смерть уже прочно поселилась у всех внутри, холодя кожу на затылке и царапая легкие так, что не вдохнуть. Хотя вдыхать то нечего было. Смог и гарь уже пропитали одежду, просочились в кровь и гнили изнутри несбывшимися надеждами. Раш пила. Из горла и сидя на подоконнике в хлам разбитого дома. Дом этот трескался и выл от боли, а Раш с губ рукавом стирала алкоголь. Платье у нее уже серое, а пятки черные, но она все так же громко смеется и радуется. Чему только? — У меня есть еще, хочешь! — кричит свысока десептиконша. Бывшая. Давно ушедшая от своих и принятая у чужих. Раш отлично умела вести бюджет и быть оптимисткой. А еще в ней энергии было — на роту хватило бы. Она всегда радовалась, когда он возвращался живой. — Ты смотришь так, как будто это само собой разумеющееся, — хмыкает она, ставя перед Праймом чай. Оптимус благодарно кивает. — Ты глупец, если так думаешь. Она смахивает короткую вьющуюся челку и идет к шкафу. Там книги пыльные и старые. Раш их не читала никогда, а только листать любила. Говорила, что ей шелест страниц больше содержания нравится, и сравнивала все с народом. — Иди сюда, — автобот со вздохом достает аптечку и бинтует чужие ноги. Обувь девушка не носила, говоря о том, что только так может чувствовать, куда ей идти. А шла она уверено и всегда только прямо. Упрямо смотрела в небо, в надежде увидеть за тучами звезды, и крепко держала Оптимуса за руку.

***

Земля, как оказалось, очень шла Раш. Она любила танцевать на берегу, галькой стесывая пятки в кровь, и слушать шум вздымающихся волн. Волосы ее короткие и белые-белые щекотали курносый нос. А море такое серое и холодное ноги жгло. Она любила терпеть боль и терпела ее так, как никто другой — со счастливой улыбкой в легком белом платье. Раш была примером для него самого. Примером, как надо жить, когда вокруг все существуют. Она пела земные баллады и, порой, забывала, что он все еще рядом. А потом забегала в воду, спотыкаясь о покрытые мхом камни, и смеялась. Раш всегда вызывала в нем бурю эмоций, которыми он так упорно пытался подавиться все это время. Она была его идеалом, чем-то недоступным и призрачным. — Оптимус, представляешь, это море! Настоящее море, а не как у нас! — кричит она ему на берег и пальцем тыкает за горизонт, где розовое солнце только встает, окрашивая серую соленую воду. — Почему ты решила, что оно настоящее? — он разувается, снимает фуражку и китель, аккуратно складывая их на гальке, и подходит к тихим волнам. Они приятно ласкают кожу. — Ну как же, ты только посмотри! — она указывает на горластых чаек, качающихся на воде. — Тут море живое, оттого и настоящее. Прайм закусывает щеку. Сердце неприятно колет от осознания, что это камень в его огород. Раш всегда говорит с улыбкой и всегда сильно ранит. Она знает, что Праймам тяжело без эмоций и что Оптимус и так изо всех сил старается. Но у лидера выходит лишь слабая улыбка.

***

— Опять ты шлялась где-то? — Рэтчет очень не любит, когда у Раш кровоточат пятки, и спешит их замотать. Однако, еще больше он не любит новые порезы на ее запястьях. Она всегда их ставит, когда кто-то умирает. Арси Раш особо не за что любить, но когда погибает Клиф, на ее руке красуется свежая рана. — Зачем только? — интересуется автоботка. — Ну как же, — разводит в стороны перебинтованные руки девушка, — в могилы всех не уложишь, а так хоть запомнишь, что кто-то был. А теперь его нет.

***

Ночью Раш любила смотреть на звезды. Просто потому, что те были такие же яркие и белые, как и она сама. А когда звезды падали, она говорила, что это небо плачет. Потому что оно тоже живое. — У Праймов нет чувств? — она уже давно чересчур смелая, рядом с лидером. — Есть, — у Оптимуса горло першит, и он отпивает из граненого бокала ледяную воду. Это не помогает, потому что Раш уже у него на коленях. — Тогда почему ты не говоришь мне о них? — она расстегивает одну за другой пуговицы белой рубашки и стаскивает ее с широких плеч. — Они тебе не нужны, — он носом утыкается ей в шею, вдыхая запах крови, моря и травяного шампуня. Не сдерживается и целует в выступающую кость плеча. — Я сама решу, что мне нужно, а что нет, — Раш никогда его всерьез не воспринимает, но шею для легких поцелуев охотно подставляет. Она царапает ногтями его плечи, желая оставить на них красные полосы, и припадает к чужим сухим губам с таким отчаянным «ах», что у Оптимуса руки трясутся. И все это, как обычно, неправильно, но с Раш по-другому быть не может. Он стаскивает с нее платье, смотря на множественные порезы на тонкой коже. И каждый раз замечает новый. От нее пахнет войной и смертью, и Прайм это, по глупости своей, поощряет. Говорит о том, что это ничего страшного, и шрамы обязательно заживут. Раш смотрит на него, как на идиота, и знает, что вообще-то это ложь. Ничего у нее не заживает. На ее бледных щеках проступает легкий румянец. Оптимус покрывает ее плечи и живот поцелуями, пальцами ласкает бедра и клитор, отчего Раш выгибается и беззастенчиво стонет. Прайм пальцами проникает внутрь, слегка надавливает на влажные стенки влагалища и целует девушку в висок. Раш даже тут умудряется снисходительно улыбаться и изредка над лидером подшучивать. Пока его член с пошлым хлюпаньем не проникает в нее. Тогда она уже не смеется, а только тает от удовольствия, иногда запрокидывая голову. Оптимус двигается всегда резко и ритмично, отчего автоботка только тихонечко постанывает. Это их личный мирок в мыльном пузыре, который к утру лопнет. К утру она снова принесёт ему чай, скажет, что у детей сегодня выходной и что в общем и целом она его, Оптимуса, не любит. Только вот последнее будет наглой ложью, которую Прайм мимо ушей пропустит. Но вечером напомнит. Обязательно напомнит.