Беспризорник

      Ледяные порывы ветра, жестокие в своей силе и мощи, пробирают до костей, заставляют шмыгающую простужено носом фигуру мелко дрожать и обнимать себя за плечи. На них — безразмерная старая толстовка, поеденная молью и временем, на коленях джинсы порваны вовсе не из-за веяния моды. Чонгук смотрит голодным щенком на огромный особняк (ему о таком только мечтать!), и желудок отзывается болезненным спазмом и нечеловеческими звуками. Парень даже подумать не мог, что такое может издавать его организм. В тёмных окнах мальчишка ищет хоть какой-то признак жизни, но, как и несколько часов до этого, кирпичные стены сиротливо тоскуют по хозяину. Тот уехал на машине представительского класса ещё засветло, Чонгук всё это время просидел на детской площадке, качая озябшими ногами и растирая немеющие пальцы.       Он не лез в дома без подготовки, несколько дней следил за жильцами, составлял в голове их примерный режим дня, чтобы не попасть впросак. И был в этом несомненно хорош. Однако у всех бывают плохие дни. И этот с самого утра начался как-то неправильно. Он поругался с Юнги (и это было хуже всего), под чьим крылом жил после побега из детского дома. Местечко это Чонгук предпочитал называть чистилищем, а в доказательство приводил с десяток украшающих тело шрамов. В основном — невидимых для глаз посторонних, но один, маленький и почти хирургический, что находился на щеке, всегда бросался в глаза — остался с самого первого дня в том месте. Чонгук, к сожалению, постепенно привык. Он, вообще, считал, что человек ко всему привыкает. И если ты приспособленец, выжить в этом мире проще.       Мин Юнги стал опорой и старшим братом, которого Чонгуку порой не хватало. Он и научил, что перед делом нужно основательно готовиться, брать по минимуму и только те вещи, которых не хватятся сразу, работать всегда в перчатках и маске и при первых же подозрениях делать ноги. Чонгуку нравилось с Юнги: и скрипящий диван на кухне старшего устраивал, и постоянные мутные типы, которых приводил по ночам хён, — всё это было лучше, чем детдом с его жестокими к таким, как Чонгук, законами.       С очередным порывом ветра брюнет встаёт, поправляя маску на носу, натягивает на глаза капюшон и, сунув руки в карманы, уходит с площадки. На город опустилась непроглядная ночь, люди из-за непогоды и позднего времени попрятались по домам, и это было только на руку. Перейдя дорогу по светофору, Чонгук проскользнул между домами и, прижимаясь к забору особняка, юркнул на задний дворик. Пришлось перемахнуть двухметровый забор, что получилось не с первого раза. И только оказавшись в просторном дворе с переливающимся голубоватыми отблесками бассейном, выстриженным газоном и садовыми гномиками, парень раздосадовано потянул в сторону оторванный угол кармана. Должно быть, зацепился, когда забор перелазил.       Лезть в дом приходится через окно, оказавшееся приоткрытым на удачу Чонгука. Он чуть не сносит с подоконника минималистическую вазу с гербарием вместо цветов — безвкусица да и только, — но всё же оказывается внутри тёмного, освещенного лишь светом уличных фонарей, помещения. Это просторная кухня-столовая, сохранившая в себе свежий ещё запах недавнего ужина. Чонгук принюхивается, поглаживая бурлящий от голода живот (всё-таки сутки без еды дают о себе знать). Пахнет мясом и терпким кориандром, цитрусами и лёгкими нотками сдобной выпечки. Желудок отзывается на это протяжным воем. И Чонгук не отказывает себе в удовольствии залезть в двухкамерный, встроенный в гарнитур, холодильник — его ещё поискать пришлось.       Тащит всё, что видит. Голодные глаза управляют руками, запихивая в перекинутый на грудь рюкзак свежие продукты. Даже в рот по пути заталкивает хрустящий огурец, чтобы сбить голод. Чонгук счастлив, если подумать, даже если уйдет из этого дома только с едой. Представляет, как накроет стол для хёна, как порадует его свежими креветками, упаковку которых суёт себе за шиворот. Готовить их не умеет ни старший, ни младший, но Гук уверен, что разберутся как-нибудь. На то и нужны гугл-запросы, верно?       Огурец голод не удаляет, и Чон открывает один из контейнеров с жареным мясом. Должно быть, им и пропахла кухня. Ест руками, не заботясь о их чистоте, пачкает каплями кисло-сладкого соуса толстовку. Мясо пусть и холодное, но он непередаваемо греет внутренности, наполняет болезненно спазмирующий желудок и позволяет ему, наконец, расслабиться. Гук закрывает глаза и блаженно стонет.       — Посмотри в верхних ящиках, там остались панкейки, — голос раздаётся приглушённо, потому Чонгук считает его своим внутренним поначалу, а после замирает с поднесённым ко рту куском сочного мяса и тяжело сглатывает.       Атмосфера в кухне значительно тяжелеет, заставляя парня медленно обернуться и, отставив контейнер на мраморную столешницу, вытереть грязные руки о джинсы. На него прямо смотрят пытливые янтарные глаза, владелец который подпирает бедром дверной косяк. Он сложил руки на груди, отчего ткань классической белой рубашки натянулась на плечах. Чонгук нервно икает и, обнимая рюкзак, гуськом пробирается вбок, ближе к спасительному окну и дуновению морозного ветра.       Сердце запальчиво колотится в груди, как напуганная пташка. В горле встаёт неприятный ком и, как всегда происходит с Чонгуком, подкрадывается это проклятая икота.       — Полиция уже в пути, поэтому не советую тебе бежать, — хозяин дома, Чонгук видел его только издалека, проходит вглубь кухни и, игнорируя незатейливого воришку, вслед за ним открывает опустошённый холодильник. Цокает языком. — Ты голоден?       Пробегается взглядом по сжавшейся и в миг уменьшившейся в плечах угловатой подростковой фигуре, по потрёпанной одежде, рваным кроссовкам и останавливается на огромных напуганных глазах. Тэхён их разве что с оленьими способен сравнить — такими же большими и глубокими. Он закатывает рукава рубашки, ослабляет галстук и, пытаясь и сам утихомирить бурлящий в груди страх от встречи с вором, достаёт из посудомоечной машины идеальной геометрической формы белоснежную тарелку, выкладывает на нее остатки мяса, отправляя в микроволновку. Ставит чайник, и тот своим шумом прерывает напряжённое молчание. При желании воздух в этой кухне можно порезать, разложить по тарелочкам и накормить еще сотню таких же голодных ртов, как Чонгук.       — Садись, — Тэхён кивком головы указывает за стол, куда только поставил тарелку парующей горячей еды. Чонгук же с места не двигается, рассматривая сведенные в напряжении и обтянутые белым хлопком лопатки, светлые каштановые волосы с ровным пробором, длинные изящные пальцы и тонкие серебряные ободки колец на них. Тэхён переводит взгляд на мнущегося у окна и вновь складывает руки на груди. — Ты забрался в мой дом, ограбил меня, так прояви хотя бы уважение. Садись и ешь.       Чонгук просьбу неохотно, но выполняет. Умещается на самый край стула и бесцельно пялиться на золотистое мясо, продолжая прижимать к груди рюкзак, чтобы в случае опасности быть готовым дать дёру, как и учил его Юнги. Только разве он сейчас не в опасности? Попался, да еще и так глупо!       Живот вновь урчит, сдавая с потрохами.       — Не стесняйся, — усмешка в голосе заставляет Чонгука низко склонить голову, чтобы избежать зрительного контакта, когда хозяин дома подходит к столу и ставит рядом с Чонгуком дымящуюся кружку чая и те самые проклятые капкейки с голубоватыми кремовыми шапочками. А потом садится напротив, сцепив руки в замок, и в заинтересованности склоняет голову к плечу, спрашивая, наконец:       — Как тебя зовут?       Чонгук сглатывает шумно, беря с дубового лакированного стала керамические палочки, и задумчиво ковыряется ими в мясе. Он не уверен, что должен говорить правду, но если полиция в пути, о нём всё равно рано или поздно узнают. Ему бы бежать, делать ноги, как всегда говорил Юнги, только вот те налились свинцовой тяжестью и отказываются выполнять приказы.       — Чонгук, — смазано говорит в тарелку.       — Безрассудной глупостью, Чонгук-щи, было забираться в дом городского прокурора, — от этих слов Чонгук бледнеет, пальцы начинают мелко дрожать, и уж точно становится не до еды.       — Я… н-не взял ничего, кроме еды, — Чонгук напуган, уж точно он не ожидал, что нарвётся на неприятности такого масштаба. — Извините. Я всё верну. Вот, — и, отдирая от себя проклятый уже им самим несколько раз рюкзак, вываливает всё на стол. — Извините, господин.       Тэхён смотрит на мальчишку ничего не выражающим взглядом, следит за судорожными движениям рук, которые выкладывают на стол перед ним украденные продукты, и не может объяснить странное чувство невыносимой тоски, наполняющее душу. Оно необъяснимое и крепко связанное с напуганным мышонком, сидящим прямо перед ним. Чонгук не знал, куда лез. Юнги убьёт его за это, если им доведется снова встретиться.       — Разумеется, вернёшь, — вздыхает Ким. — Но для начала скажи, сколько тебе лет?       — Семнадцать, — врать ведь уже бессмысленно, верно? — В следующем году исполнится восемнадцать.       — Где твои родители? — на этот вопрос Чонгук мрачнеет ещё больше, совсем склоняясь над тарелкой. Глаза невольно слезятся, и он боится уронить их — слёзы — в тарелку с едой, потому жмурится и шмыгает носом. — Чонгук?       — Они погибли несколько лет назад, — шепчет на грани слышимости, ему бы хотелось, чтобы этот лезущий в его душу взрослый перестал копаться, оставил его в покое и без лишних расспросов отдал в руки полицейским, но гложущее чувство вины не позволяет молчать.       Чонгук был плохим, просто отвратительным вором. После каждой кражи он чувствовал себя самым мерзким в Корее человеком, а сейчас, когда на плечи грузом давит мрак кухни и тяжёлая аура её хозяина — и подавно.       — Бабушки или дедушки? — незнакомец будто пальцами пытается из него вытянуть кровоточащую правду. — С кем живёшь?       — Ни с кем, — возможно, ему и не поверили, но Чонгук точно не хотел подставлять Юнги.       Тэхён тянет задумчивое «понятно», отходит в сторону плиты и что-то печатает в телефоне. Его лицо в голубоватой подсветке смартфона кажется Чонгуку божественным, и он почти уверен, что запомнит свой провал вовсе не из-за того, что оказался пойман в краже, а из-за того, что был пойман за бесстыдным рассматриванием. Тэхён поднимает на него взгляд, и Чонгук спешит увести глаза в сторону: на тарелку, остывший чай, собственные колени, лишь бы не чувствовать себя глупо.       Полиция приезжает через пять минут в составе двух офицеров в выглаженной идеально форме департамента. Они по очереди пожимают хозяину пафосного особняка руку, а после переводят взгляд на мнущегося за столом Чонгука. Тот в рот больше и куска мяса не положил, только чай выпил, чтобы справиться с икотой — это у него нервное, с рождения. Чонгук заламывает пальцы, когда сотрудники полиции ведут допрос. Хозяин из кухни выходит, и это только сильнее пугает Чонгука. С ним говорят, как с самым настоящим преступником. Хотя кто он в таком случае, если не преступник?       Ему надевают наручники, и он смотрит на свои сцепленные в районе живота запястья и горько смеется, за что получает болезненный толчок в спину как раз в тот момент, когда в дверях, прижимая телефон к уху, появляется господин. Тэхён — Чонгук запомнил, как к нему обращались двое его надзирателей — смотрит на него с лёгким прищуром в хрустальных глазах. Так, будто подозревает ещё в чем-то помимо кражи.       Они проходят мимо прокурора, и именно в этот момент Чонгук запинается о собственные ноги (как же убого!). Он бы обязательно просчитал носом дощечки дорогого паркета, если бы не придержавшая его за грудь рука. Тэхён смотрит на Чонгука задумчиво, а тот лишь растерянно пялится на ладонь, так хорошо уместившуюся на его груди.       Взгляды на секунду пересекаются, пуская по спине Чонгука табун нежданных мурашек, а Тэхён быстро отводит глаза. Он смотрит уже на офицеров, отступая на шаг и пряча руки в карманы классических черных брюк.       — Что с ним будет? — спрашивает, в голосе только сквозит безразличие.       — Этот парень — беспризорник, — один из офицеров под недовольный взгляд Тэхёна отвешивает парню подзатыльник, и тут же растерянно хлопает глазами, когда глаза полковника угрожающе сужаются. — Все по отработанной схеме. Вернем туда, откуда сбежал.       В детский дом, — проносится в голове Чонгука, и он испуганно вскидывает глаза.              Смотрит на прокурора в надежде, что все сейчас над ним посмеются, но этого не происходит. Он мотает отрицательно головой и снова икает, когда его толкают в спину.       — Понятно, — холодно отзывается Тэхён. — Сообщите, когда всё будет улажено.       Чонгук хочет плакать, хочет слёзно просить помиловать его, готов даже на коленях стоять перед тем, кого по собственной глупости даже ограбить нормально не смог, но всё, что может — шаркать ногами в сторону выхода. Чтобы, придерживаемым за голову, оказаться на заднем сидении патрульной машины и растерянно осмотреть подсвеченный теперь особняк. Чонгук не знает, но из дома за машиной, скрывающейся за ближайшим поворотом, тоже наблюдают. Тэхён тяжело вздыхает и закрывает шторы, погружая комнату в практически осязаемую тишину.