Он плюнул мне в могилу

my head is empty – i was only temporary

Это конец, думает Чонгук, когда делает первый порез. Сила нажатия мощнее для простого самоповреждения, от чего алая струя сочится в сию же секунду. Крупные багровые капли быстро текут вдоль бледной руки, когда парень принимается рассматривать сделанное, и едва ли не ручьем выливаются в кристально чистую воду, окрашивая ту во что-то неясное. Это конец, не имеющий начала, думает Чонгук, когда делает второй порез. И все моменты проходят перед глазами вспышкой серых воспоминаний, потому что в них нет ничего хорошего. Вот он лежит впервые избитый до полусмерти на грязном асфальте, в луже собственной крови и мутной дождевой воде. Следующий кадр сменяется на не менее ужасный, в котором фигурирует его Смерть, в двадцатый раз плюя на только выстиранную белоснежную рубашку, а затем на лицо с ещё не сошедшими гематомами. Это конец, который должен был настать, думает Чонгук, когда делает десятый порез. В отражении напротив висевшего зеркала парень видит что-то ужасное, напоминающее человеческое тело с точки зрения биологии. Вот только это нечто не здоровое. Хрупкие кости словно просвечиваются через тонкий слой кожи, на которой виднеются ссадины всех возможных размеров. На него смотрят с мнимой жалостью и толикой сожаления. Это конец ужасной истории, думает Чонгук, когда делает энный порез. Вся ванная уже залита кровью, от чего пространство выглядит устрашающе и грязно. А ведь пару минут назад здесь было всё до блеска вымыто, от чего в глазах рябило до головной боли. Это вроде как мигрень называется? Парень не знает, да и не нужно оно ему сейчас, когда он буквально на грани смерти. Это точно конец, думает Чонгук, перед тем, как позвонить ему. Вот только он всё ещё до конца не понимает, зачем решил взять с собой в ванную многократно разбитый телефон и набрать номер, что так отчетливо вбился в память. Каждое нажатие на цифры сопровождается слегка дрожащей рукой, от чего пальцы попадают не туда. Но ничего, он и не с таким справлялся. Уж ввести с десятой попытки то что нужно он сможет. Первый гудок пускает электрический ток по всему телу, создавая табун мурашек размером в миллиардную армию. Второй гудок отражается как громкое эхо, бьющееся об огромные стены в абсолютно пустом помещении, словно теннисный мячик. Третий гудок заставляет выйти наружу отчаянью вперемешку с ненасытной радостью, что покоилась где-то глубоко внутри, вот только ей не было дано никакого повода показываться на этот свет. Чонгук начинает сомневаться в своём действии и хотел уже сбросить, как вдруг улавливает знакомый голос. – Ало. Ублюдок, чё те надо? – слышится лишь желчь и полная ярость, перекрывающая все приятные фантазии, образовавшиеся за несколько секунд до звонка. Была небольшая надежда, но и она угасла, словно маленькая, единственная свеча во всём доме, которую назло потушили и раскрошили на мелкую труху. – Ты же меня слышишь? — довольно странный вопрос, произнесенный неуверенным, но будто смирившимся с отрицательным ответом, голосом Чонгука. – Слышу. Но в край не хочется, — фыркнул раздражительным тоном. Пусть парень и не видит, но он уверен, что Тэхён сейчас сидит с полузакрытыми веками, из-под которых тот всегда смотрел лишь с отвращением. Сжатая челюсть яростно скрипит, от чего прокусывает фильтр сигарет в зубах до пожеванного состояния. Проходит где-то жалкие тридцать секунд, но складывается ощущение, словно вся вечность сейчас в их тишине, где и без слов всё понятно. И это, пожалуй, первый раз, когда они вот так долго молчат без оскорблений и болезненных воплей, смешанных с хрустом костей. Странно, но хочется продлить. – Говори или я кладу трубку, – шипит по ту сторону. Конечно он шипит, потому что в его душе живёт самая настоящая змея, медленно пожирающая прогнившую душу при каждой новой капле крови, пролитой на чистый асфальт, при каждом ударе до разбитых костяшек на грубых руках. – Стой, подожди, — из последних сил, находящихся внутри ослабленного тела, Чон подымает свою окровавленную руку, что сливается с плиткой ванны из-за своей белоснежности и смотрит на неё изучающе. — Забавно, что все твои ужасные слова совсем скоро окажутся реальностью, — с грустной ухмылкой он погружает конечность, покрытую полосами порезов, в воду. А голос жутко дрожит, и не понятно от чего именно: от холода или всё же от страха перед своим хёном. Будет ли он плакать сейчас? Нет. Всё это дерьмо вылилось перед звонком, когда он только брал с собой лезвия. Будь вместо слёз кровь, то Чонгук давно бы умер от нехватки жидкости в организме. Хотя он всё равно именно из-за этого умрёт. Казалось бы, всё уже проревел, но видимо нет. Ведь всё-таки глаза вновь стали мокрыми, стоило ему услышать чужой-родной голос, тяжело оседающий где-то глубоко-глубоко внутри. – Что ты несёшь? Какие слова? У меня на это времени нет. Ты всё сказал? — Тэхён встаёт со скрипящего стула на веранде. И пора бы уже сбросить вызов, напоследок ещё раз напомнив младшему о его никчёмности и тошнотворности, но он всё ещё продолжает зачем-то слушать, что очень на него не похоже. – У тебя всегда не хватало времени на меня. Но я не злюсь, — с улыбкой на губах парень прислоняет голову к стенке. Лжец. Он до безумия обижен на старшего, до горящих легких, из которых вырываются омерзительные вопли слабости. Но он их пристально глушит, медленно давясь ими. – Ближе к делу. – Ах, да. Ну, в общем. Это… Я умираю, — издает смешок Чон. А потом вовсе начинает обессиленно смеяться, но это уже истерический смех. Смех, означающий безвыходность. Ведь он знает, что этот холодный хён ни за что не поверит в такую чепуху. И уж тем более не будет переживать. – Я ненавижу тебя, Тэхён-хён, но на столько же сильно люблю, – шепчет самими губами на грани слышимости. Вот только собеседник всё слышит прекрасно благодаря своему хорошему слуху. – Ты что несёшь? – но вопрос задан в пустоту. – Эй, ушлепок, ты чё в натуре сдох? – ответа, конечно же, не последовало. Парень издал свой последний вздох вместе с искренним признанием, пропитанным невыносимой болью. После послышался странный звук, похожий на стук упавшего телефона, разбивая экран о заляпанную кровью плитку. Точно так же как и сердце Чонгука. Он до конца своих дней, до этого момента оставался самым весёлым и жизнерадостным пареньком в классе, несмотря на всё то дерьмо, что с ним творилось за пределами школы. Человеком, который в любой момент дня и ночи поможет тебе, поддержит и обязательно даст совет. Но никто, ни единая душа не знала, что же у него покоилось внутри. Никто и никогда не интересовался его состоянием. Ведь привычное «Всё хорошо. Всё нормально» каждый воспринимал за правду. Определенно жаль, что никого не интересуют его настоящие чувства. Но все они осознали это слишком поздно. Понимание своей ошибки приходит тогда, когда наступил конец. Но не для Тэхёна. Он всё ещё его презирает и ненавидит. Ким с самого рождения был ярым гомофобом. Его воспитали с понятием, что геи – полные ничтожества. И никто ему не объяснил, что мы не выбираем кого любить, главное – искренние чувства. Именно по этой причине он не испытывает ни капли сожаления о сказанных словах и действиях. Особенно за тот случай, когда Чонгук признался ему в чувствах на день Святого Валентина год назад. Именно тогда Тэхён избил до полусмерти парня, крича в лицо, что он ничто, отброс в обществе и просто мусор, не стоящий и мизинца его. Даже во время похорон старший придерживался своих слов и принципов. Когда было прощание, сопровождающиеся невыносимыми для обычного человека воплями матери, он ничего не сказал. Но когда гроб опускали в яму, не смог промолчать. – Вот же придурок. Слабак, — парень брезгливо взял горсть черной земли, как и вся его душа, бросил в яму и, сделав смачный харчок – плюнул ему на будущую могилу.