Я скажу тебе все, что на сердце...

Никогда такого не было и вот опять… Болею, лежу с температурой и жду, когда отпустят Диму с работы.       На календаре двенадцатое января, скоро Старый Новый Год. И ладно бы, мы на каникулы улетели на Бали, или на Мальдивы, или даже в Тайланд. Дима заметил, что после таких перепадов температур я болею. Почему – сам не пойму. Но три года подряд весь январь я лежал с бронхитом, а в позапрошлом году – с воспалением легких, двусторонним. Вот так и отдохнули неделю у моря.       Лечащий врач считает, что помимо разницы в климате еще и психосоматика имеет место быть. Потому что не хочется впрягаться в «трудовыебудни». Будни - не будни, но в прошлом году мы по настоянию Димы отправились в Карелию. Как раз второго января и на пять дней. Отдохнули блестяще – и никаких болячек потом. Еще и успели навестить после поездки родителей Димы и бабаню с дедом.       А в этом году мой старинный приятель пригласил меня на Кипр. Раньше мы в клубешниках тусовались вместе, а сейчас он занимается туристическим бизнесом. Вот и решили воспользоваться приглашением и заодно посмотреть Кипр зимой, побродить по горам и водопадам, полюбоваться морем в «низкий сезон» и от души отдохнуть. Потому что даже к новогодним праздникам мы оба устали от вечной темноты, грязи из снега пополам с дождем и серости питерских стен. И от работы тоже устали, особенно Дима. Вру, конечно – я больше устал. Дима узнал, что днем на Кипре плюс пятнадцать, а ночами – около семи тепла и согласился. В Питере тоже иногда бывает в декабре плюс пять, правда, днем.       На Кипре было все классно, мы много гуляли, я даже в последний день перед отлетом побродил в холодной морской воде, хотя она не казалась такой уж холодной. Не ледяная, во всяком случае. Димка сейчас мне припомнит это «хождение». Ладно, пускай припомнит, лишь бы приехал быстрее.       С утра у меня першило горло, неприятно саднило в носу, как после «белого порошка» в незапамятные времена. А днем уже я понял, что заболеваю. Состояние – гаже не бывает. Я свалил всю работу на Ковалева и поехал домой, по пути написав Диме, что за ним приехать не смогу. И по пути домой попросил купить мёду. Обычно я сладкое не ем, а сейчас так захотелось чаю с медом и лимоном – аж скулы свело. Лимон дома всегда в наличии, а есть мёд или нет, знает только Дима. На светофоре прочитал от него сообщение, что в шкафчике на кухне стоит банка с медом, и что Дима приедет сам, как только сможет. «Меряй температуру, градусник в аптечке слева. Пей чай и не вздумай хлебать свои энергосы». Я их не хлебаю, а культурно пью, между прочим. Но сейчас горло так болело, что на них не тянуло. Хотя с некоторых странах ангину лечат холодом, в Америке и той же Италии.       Кое-как доплелся от гаража домой, мельком заметил, что с елки в сквере ветром снесло коробки в яркой бумаге, заменявшие игрушки. Дима рассказывал, что когда-то эту елку украсили настоящими игрушками, только бракованными. Чебурашки без голов или лап, коты безхвостые и прочий хлам. А дома стоит внизу наша елка – Дима пока не разрешает ее разбирать. И правильно, пускай стоит. Дома я завалился на диван под елочку, будто перебравший Дед Мороз. Или неудачный подарок. Или вот такая поломанная игрушка. Телу было паршиво, а душе – еще хуже. Вот, вроде бы ерундовое дело – простуда. А почему так плохо, будто всю ночь бухал, а под утро отлакировал коксом или еще чем-то? Надо было встать, переодеться в домашнее и сделать себе чаю, но сил не осталось. Так и валялся в офисном костюме. «Тоже мне, подарочек с работы» - думал я.       И видел себя совсем маленьким, лет пяти. Я снова провинился, и отец орет на меня. Он делает страшные глаза, некрасиво разевает рот и брызгает слюной. Мне страшно и противно. Я отодвигаюсь от него, но он хватает меня за руку, и сильно дергает. Рука сразу начинает болеть, я плачу, и за слезы получаю еще подзатыльник. Проснулся я оттого, что болела голова, а еще – правая рука, которую я отлежал. И – о, счастье, в замке звякнул ключ. Димка, родной мой Димуська приехал. Интересно, сколько времени? Его явно отпустили пораньше с работы. Я закрыл глаза, услышал шепот: «Спишь, Кирюш?» И – прикосновение прохладной ладони к моему многострадальному лбу. - Ого, ты горячий! - Это у тебя руки холодные. - А вот и нет, я их теплой водой уже вымыл. Где градусник? - Там же, где был. Дима покачал головой: - Ох, горюшко мое луковое. Давай, садись потихоньку, переоденешься.       Скоро я лежал все там же, под елкой. Только на расстеленном диване, под одеялом и в пижаме. И держал под мышкой обычный градусник, потому что электронным Дима не доверял. - Сейчас чай будет. С медом и лимоном, - уговаривал меня Дима. Ртуть доползла до отметки «тридцать восемь и один». А потом я отчего-то отправился путешествовать по родному Питеру и решил посетить все мистические места. Зачем-то меня понесло на Литейный мост, про который я знаю, что там, внизу, на глубине двадцать четыре метра лежит знаменитый камень Атакан. И я подумал, что до него можно донырнуть. Прямо так, без оборудования, как нырял в бассейне. Донырнул и увидел, что камень с руками-щупальцами, словно осьминог. И он удерживал меня у дна, не давая всплыть на поверхность… После того, как Дима разбудил меня, еще раз померил температуру, ахнул и напоил парацетамолом в сиропе, мне снилось, что я поднимаюсь в Ротонде, а лестница все не кончается, и у меня уже голова кружится, а идти еще далеко и долго… Следующие пару дней я жил между снами и явью. Во снах я блуждал между мирами, наяву полоскал горло, пил лекарства и чай с лимоном. Меда уже больше не хотелось. Потом Дима рассказывал устало, что я в бреду цеплялся за его руку и просил не бросать меня, а еще ночью вдруг встал и принялся искать папку с документами, и ему стоило большого труда уложить меня обратно в постель. Этого я не помнил абсолютно. Как и того, что я плакал во сне. И он утешал меня и говорил, что все пройдет.       А в одно прекрасное утро я проснулся, словно вернувшись из мира снов и кошмаров. Температуры не было, только ужасная слабость. Димы рядом тоже не было – он не мог сидеть со мной все время и ушел на работу. Я встал, и пошатываясь, добрел до окна. За ним сияло снежное великолепие, с огромными, будто подушки, сугробами. Среди них была протоптана сероватая тропинка. А небо было такое синее, и солнце светило так ярко, что я зажмурился с непривычки. И не сразу смог нашарить телефон. - Кирюш, проснулся? - Ага. - Ну что отживел немного? - А ты откуда знаешь, Дим? - Я же чувствую. Постараюсь пораньше приехать. - Дим, - голос мне казался каким-то чужим, - а ты можешь нарисовать вид из окна? - Если хочешь, нарисую. И нарисовал – и даже подоконник с лежащим на нем котом. Правда, кота у нас нет. Но Дима ответил: - Я художник, я так вижу. Коты делают мир лучше. Вот тут я с ним был согласен. Как и с тем, что на будущий год, в праздники, поедем куда-нибудь, не на юг.