Я скажу тебе все, что на сердце...

      Ура! Победа весны над зимой – окончательная и бесповоротная. И каждый год я радуюсь этому, несмотря на весенний авитаминоз, слякоть под ногами, хлюпающие ботинки и хлюпающий нос.       В детстве я обожал пускать кораблики – любые, хоть из тетрадки, хоть из дедушкиной газеты. Но самые лучшие получались из чеков, хоть и крохотные, гномам впору такие пускать. И сейчас, нет-нет, да и сложу чек с заправки или из «Ашана», чтоб запустить в луже очередной «фрегат». Но вот и лужи высохли под лучами солнца. И кое-где на газонах зеленеет первая трава, а на деревьях пробиваются почки.       Весна – нестерпимо яркая, сине-золотая, как купола Троицкого Собора. Они стремятся вверх, в голубое небо, где сияет золотой шар. И душа стремится ввысь. Кажется, с зимой ушло все тяжелое, давящее на сердце, тусклое и мрачно-унылое. Как остатки снега в углу двора, куда не заглядывает солнце. Серый грязно-белый снег. Я такой видел, в старом дворе-колодце, у стены. И обратил внимание, хотя ехал с вызова, и торопился в отделение. Почему-то хотелось взять лопату и раскидать этот снег туда, на солнечную сторону. Пускай станет лужицей, а потом - ничем. «Только забот дворника тебе не хватает» - сказал внутренний голос, - «мало своих рабочих дел, что ли?»       В дошкольном детстве весной я каждый день на прогулку тащил лопатку, не пластмассовую, а деревянную, сделанную дедушкой специально для меня. И старался разбивать лед и разбрасывать слежавшийся снег – «помочь весне». Бабушка добродушно посмеивалась, но лопатку не забирала, я везде носил ее сам, даже когда мы ходили по магазинам.       Но время уйти из двора-колодца, пройти через арку и выйти на многолюдный проспект. Народу полно, и почти все улыбаются. Солнце дарит свою улыбку даже усталым горожанам. Хочется верить во все хорошее, в то, что светило будет нам улыбаться… нет, не ежедневно, но хоть бы почаще, чем обычно. А Нева уже стоит синяя-синяя, словно море, и чайки летают над ней и кричат, будто где-то на черноморском побережье. Похоже, даже сфинксы на Университетской набережной рады такому солнечному времени. Они спокойно взирают на толпы туристов и их лица остаются безмятежными, во всяком случае, когда светло. А вот и спуск с набережной, на ступеньках сидят парочки, обнявшись, делают селфи.       Надо б и нам с Кирей выбраться куда-нибудь в выходные. Только сейчас не получится – Кир укатил по делам фирмы в Москву, аж на десять дней, на какую-то конференцию. Без него дома скучно, и я чаще еду после работы к родителям. В старую трешку на Петроградке. На девятом этаже, куда везет скрипучий медленный лифт. Там запах маминых котлет, огоньки под вечер внизу, на проспекте, куда выходят окна кухни. Там неторопливый сонный кот, что снисходительно дает погладить себя, а потом прыгает под бок. И ощущения детства, будто недавно кончились весенние каникулы, и впереди – короткая, обманчиво легкая четвертая четверть.       Там во дворе старые палисадники, хоть еще деревья и кусты стоят без листвы, но скоро, скоро появятся первые клейкие листочки, а потом, в мае – буйным цветом зацветет все, чему положено цвести, и наступят последние «черемуховые» холода. Под вечер – длинный и сбивчивый разговор с Кирей по телефону. Оба не знаем, что говорить после дежурных фраз. Я, как обычно спрашиваю, не замерз ли Кир в Москве, и ел ли он там сегодня хотя бы пару раз. Он бормочет что-то вроде, «тут дожди и ветер, а еще говорят, в Питере холоднее», и говорит, что готовят тут невкусно, и вообще он устал, и хочется домой. А потом мы молчим, хотя столько хотели сказать друг другу. - Ты где, дома? - Нет, к родителям поехал. Без тебя в квартире очень неуютно. Пусто там. - И правильно поехал. Барсика погладь от меня. - Непременно. Вот, послушай, услышишь? Барсик вытягивается на постели, мурчит сонно, когда я подношу трубку к нему, недовольно приоткрывает один глаз. Мол, зачем беспокоить кота, почтенного и сытого, когда он приготовился ко сну? - Слышу, слышу, - смеется Кир, - мурчит, как трактор.       Странное время, уже не зима, но еще не лето. Весна капризная и переменчивая. Утром просыпаешься, а за окном – низкие тучи, и мама напоминает про зонтик. И бежишь от остановки автобуса до метро, накрывшись пакетом, найденным в кармане куртки, потому что ты все-таки о нем забыл. А на работе забываешь обо всем, закопавшись в архиве с бумаги десятилетней, а то и двадцатилетней давности, и чихаешь от пыли, и все равно, что там, за окном. День тянется долго, и в то же время дел столько, что нет времени даже выпить кофе. Выезд на бытовуху, на кражу, затем все-таки нахожу время на обед. И тут же прилетает фото от Кирюшки, селфи с гамбургером и стаканчиком кофе. Ох, уж этот фаст фуд, ничего полезного, но лучше, чем совсем ничего.       А потом, когда выхожу из отделения – на все небо раскинулась радуга. Еще капает с ветвей, но солнце уже пробило себе дорогу сквозь тучи, и в небесах вот такое семицветное чудо. Все фоткают, и я тоже, чтобы прислать Кириллу. И, на миг забывшись, ищу на стоянке возле отделения привычную красную ламбу. Десять дней пройдут, утешаю себя. Промелькнут в череде неотложных дел, и Кир вернется, и пойдем гулять и смотреть разводные мосты. И выбраться гулять, как пять лет назад, всю ночь напролет. Кир смеется, что родной город лучше знать не по вызовам на происшествия, а вот так, гуляя по прямым улицам. И неважно, золотым апрельским днем или расцвеченной яркими огнями ночью. Главное – вдвоем, держась за руки и переплетая пальцы. Заходить в крохотные кофейни, и каждая непохожа на другую. Шутить с бариста, пить эспрессо или латте, глядя на набережную. А потом – идти дальше. Куда ноги несут, куда глаза глядят. Лишь бы - вместе.