dying of love for you

— Я люблю тебя.       Ты смотришь на меня внимательно, но не говоришь ни слова, а я нервно сжимаю и разжимаю ткань своего глупого черного свитера.       Только сейчас до меня доходит, что на твоём фоне я кажусь гадким утёнком: ты поправляешь классический пиджак, который тебя на съемках надеть заставили, пока я неловко ерзаю на своём месте, пытаясь сделать вид, что меня совсем не волнует, что я будто в поход собрался. Твои волосы немного растрёпаны, как всегда, но тебе это даже по-настоящему идёт, а мои просто уродливо спутаны, потому что я не догадался расчесаться перед встречей с тобой. Ты поправляешь очки, которые на тебя нацепил стилист и которые теперь скрывают от меня твои глаза, и продолжаешь молчать, а мне хочется сквозь землю провалиться.       Зачем я все это затеял? Можно же было бы продолжать работать вместе, заниматься общим делом, общаться, и ты бы никогда не узнал, вероятно, что я уже несколько месяцев хватаюсь за каждую встречу с тобой и чувствую, что мне их катастрофически не хватает.       Только вот скрывать становится по-настоящему мучительно. Уж лучше признаться, чем продолжать страдать.       Ты мягко улыбаешься, как не умеет никто другой, и смотришь на меня так по-доброму, что сердце замирает. Я вытягиваюсь и жду, только руки продолжают сжимать и разжимать край свитера, потому что их нужно чем-то занять.       Не знаю, чего я жду. Мне хочется услышать от тебя, что мои чувства взаимны, что ты испытываешь то же, что и я, что у тебя тоже сердце начинает пугающе быстро стучать, когда ты видишь меня. Мне хочется услышать, что ты тоже забываешь, как говорить, и с трудом пытаешься подобрать слова, когда мы вместе.       Мне просто хочется, чтобы не было больно.       Ты мягко опускаешь ладонь на мои нервно двигающиеся руки, и я крупно вздрагиваю от этого простого движения. Это получается случайно, клянусь тебе, я совсем это не контролирую. Пожалуйста, не смотри на меня так печально, не убирай руку, я хочу чувствовать твое тепло.       Заметив мое резкое движение, ты покорно убираешь руку и вздыхаешь. Я отлично вижу, как поджимаются твои губы, как сдвигаются на переносице брови, но после лицо твое снова становится спокойным. И ты снова смотришь на меня так, словно успокоить пытаешься.       Если бы ты возненавидел меня, было бы проще. — Ты же знаешь, что я не свободен, — тихо говоришь ты, а я открываю рот и хватаю воздух, но легче не становится.       Знаю, конечно. Это было первым, о чем я вспомнил, когда понял, что мои странные начавшие зарождаться чувства не прошли, а наоборот, стали только сильнее.       Именно поэтому я себя тварью последней чувствовал, когда понял, что испытываю к тебе. Влюбляться в чужих парней — это плохо. Но еще хуже — когда у тебя в груди постоянно живет какое-то такое очень наивное чувство, что человек, в которого ты влюблен, и его партнер разойдутся, и вы сможете быть вместе. Я не контролирую это, правда. Очень хочу избавиться от этого чувства… только вот не получается ничего. — Все хорошо, — говоришь ты, и мне расплакаться хочется.       Ну почему ты такой? Почему даже сейчас не пытаешься держаться от меня подальше и искренне стараешься успокоить? Почему ты делаешь вид, что ничего не поменяется? Поменяется ведь, я точно знаю.       Не может не поменяться. Ты, конечно, будешь это отрицать, я почти уверен, только вот все равно будешь стараться не общаться со мной лишний раз.       А я буду умирать от любви к тебе.       Я помню, как кто-то из журналистов показал мне фанфик про нас двоих, в котором описывалась странная болезнь — ханахаки. И мне очень хочется сейчас оказаться во вселенной такого фанфика, потому что тогда мне не пришлось бы долго мучиться. Я умер бы и не отравлял жизнь нам обоим.       Вряд ли мы сможем и дальше работать так, как раньше. Не после моего глупого признания.       Но я не хочу тебя потерять… Мне страшно, что ты исчезнешь из моей жизни. — Все правда хорошо. Ты не можешь это контролировать, я все понимаю. — Мне жаль, — выдавливаю из себя я и хочу поднять голову, чтобы посмотреть на тебя, увидеть, что отражается на твоем лице, но у меня неожиданно не хватает смелости. Всю смелость я растратил на признание.       Ты молчишь, а я смотрю на свои руки, на измятый край свитера, на грубую ткань черных джинсов и чувствую, как что-то внутри рушится с оглушительным треском и грохотом.       Это надежда.       Надежда на то, что ты сможешь ответить мне взаимностью. Надежда, которая жила во мне все это время. Как же глупо было надеяться… — Я не хочу, чтобы ты думал, что это что-то поменяет, — тихо говоришь ты, чуть придвигаешься ко мне, и я напрягаюсь всем телом, словно ты вот-вот ударишь меня.       Только вместо этого твоя рука ложится мне на плечо и чуть поглаживает, но это нисколько не успокаивает. Кажется, это касание слишком горячее, оно словно прожигает толстый свитер, оставляя ожоги на коже.       Закричать хочется. Так, чтобы связки порвались.       Может быть, стало бы легче.       Но я упрямо поджимаю губы и быстро киваю. — Послушай, мы же все еще друзья, — я слышу мягкую улыбку в твоем голосе. — Это ничего не поменяет. Я не стану относиться к тебе хуже. Но взаимностью я тебе ответить не смогу. Прости.       Я киваю, мысленно умоляя тебя уйти, оставить меня здесь, чтобы я смог наконец дать волю слезам. Потому что при тебе я проявить слабость не могу. Не могу и не хочу, чтобы ты видел, как больно по мне ударил этот разговор. — Я понял, — хрипло отвечаю я. — Спасибо.       Краем глаза я замечаю, как ты поглядываешь на часы и борюсь с желанием одновременно оттолкнуть твою руку, все еще лежащую у меня на плече, и схватиться за нее, не отпуская. Хочется, чтобы мы никогда больше не встречались и наоборот, проводили гораздо больше времени вместе. — Мне идти нужно, — слышу я. — Меня ждут.       Ты благоразумно не говоришь, кто именно, но я не глупый, и так знаю. Она. Та, из-за кого мы не можем быть вместе. Та, которую ты любовно называешь “кошечкой”, нашептывая пошлости и упиваясь высокими стонами, остервенело втрахивая в большую двухспальную кровать по ночам, пока я давлю рыдания в подушке, прогоняя в голове тысячи мыслей за секунды, представляя, как мы бы сейчас лежали с тобой под теплым одеялом с милыми розовыми овечками, видя десятый сон. Нам обоим снилась бы какая-то ерунда, но мы бы проснулись абсолютно счастливыми, в подробностях рассказывая друг другу собственные сны.       Я не злюсь на нее за это, она ни в чем не виновата. И ты ни в чем не виноват.       Никто не виноват в том, что я чувствую. Кроме меня самого. — До завтра, — я пытаюсь говорить как можно бодрее и наконец смотрю в твои глаза.       Становится тошно от сочувствия, которое я в них вижу. Я не хочу вызывать твою жалость, правда не хочу. Не думай, что я не смогу это пережить, я взрослый мальчик, справлюсь. Со временем, конечно, но у меня получится.       Даже если будет мучительно больно. — Ты только не загоняйся, пожалуйста, — просто добавляешь ты и убираешь руку, а я наконец выдыхаю, думая, что станет легче.       Легче не становится.       Я киваю, следя за тем, как ты быстро стягиваешь пиджак, кладешь на столик очки и, кивнув мне на прощание, выскакиваешь из гримерки. А я сглатываю и хочу, чтобы вся накопившаяся боль выплеснулась со слезами… только заплакать никак не выходит.       Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони почти до боли, шумно и часто дышу, глаза закрываю, но больно почти невыносимо. И эта самая противная боль. Потому что при физической можно сходить к врачу и он поможет… А кто поможет при душевной? Не нужны мне ваши эти психологи. Я почти уверен, что ни один из них даже не постарается понять меня.       Сегодня я напьюсь. Напьюсь так, чтобы самого себя не помнить, чтобы натворить кучу глупостей, нисколько не стесняясь. Может быть, я даже буду звонить тебе посреди ночи и по-настоящему плакать. Хотя скорее всего, даже не стоя твердо на ногах, я все еще буду слишком сильно бояться потревожить тебя.       А может быть, забывшись, я решусь сделать то, что никогда не смогу сделать, будучи трезвым. И тогда нам обоим станет проще.       По крайней мере, больше не будет так больно.