Ледяной пейзаж. Ильяши. Диши. Шепсцест.

Лошадь не надо.

Лошадь, слушайте -

Чего вы думаете, что вы сих плоше?

Деточка,

Все мы немножко лошади.

Каждый из нас по-своему лошадь.

      Считал ли так Саша? Ни в коем случае. Он считал, что у каждого есть на то причина: Быть злым, быть недовольным, быть закрытым. И Саша закрытым был. Во тьме своей квартире он был лучшим, гордо расправив плечи и стоя напротив своего окна когда-то давно, сейчас он утопал в собственных слезах. В тот вечер он был лучшим, да, но сейчас, темный силуэт был не больше, чем потерявшимся наркоманом, не подпускающим к себе никого.       И ведь сучная манера всегда была ему присуща, лишь частенько великий Александр Шепс умело скрывал ее за толщей доброты синих глаз, влюбленно глядя на рыжую ведьму, присущую в его жизни около пяти лет. Все развалилось даже быстрее, чем он думал. Показав другую сторону спустя столько лет оттягивания момента приглашения в свою скромную квартиру, разрешая молодой даме находится в ней лишь с камерами, убираясь начисто в те моменты, Александр был спокоен за свое темное прошлое и настоящее, выпавшее ему так же, как и когда-то шприц в руки. И как ожидалось, девушка мириться с таким парнем не стала, быстро собравшись и маленько сверкнув улыбочкой, скрылась в проходе входной двери, не позволив старшему даже слова промолвить.       Потому что не хотела даже видеть его. Просто потому, что испугалась такой тяжелой ноши, как помощь своему ближнему и оставила его утопать в собственной любви, не позволив более взять в легкие такого нужного кислорода. А что Саша? Саша принял то, что его бросили утопать и не сопротивлялся, а даже наоборот, топил себя из раза в раз горькими слезами, постепенно все чаще уходя в новую дозу наркотиков.       Добился того, что теперь белесые вены покрыты синяками, добился, что взгляд теперь, кажется, постоянно мутный, не прекращая мигать синим взором из стороны в сторону. Саша был похож на палочника, но даже тот имеет зеленый окрас ярче, чем Саша свой. Младший брат суетился, вечно пытался попасть под руку, помочь и, дай бог, накормить постепенно угасающего старшего брата, оставшись с его проблемами один на один, как оказалось, потому что самого хозяина проблем все устраивало. Он не ощущал боли и пьяно улыбался, когда в организме вспыхивала новая доза удовольствия, позволяющая ему перестать пугаться от касаний и просто р-а-с-с-л-а-б-и-т-ь-с-я.       Так, как никогда не мог. Но теперь он потерял и брата, что, работая нянькой около двух месяцев, понял, насколько дело плохо. Спасать утопающего может быть, есть смысл, но не наркомана, ничего не видевшего в своей жизни, кроме лезвия и шприца. Тот был хуже собаки, потому что собака, не смотря на команды, могла хотя бы выйти с тобой погулять, да и в глаза глядела изредка, с такой любовью, что хватит до следующего взора. Александр смотрел в пол. Изредка, по просьбе, смотрел в грудь младшему, так и не достигнув цели «Глаза». А к отъезду, есть совсем перестал, принимая как факт скорую смерть. Не то, чтобы Олег намекал или пугал этим, нет, скорее сам мужчина старался предостеречь и отвернуть от себя младшего брата, чтобы он не видел конвульсии, мягкими намеками.       Теперь квартира вдруг осталась пуста, а привычные звуки не раздражали голову. Теперь, как-то резко ушла половина вещей со шкафа, а в холодильнике не находились любимые конфеты. В доме теперь не было многого, но в силу своих увлечений, старший не шибко и замечал, предпочитая пускать слюни каждое утро, что, сладкое в шкафчике так и не проявилось. Где-то поблизости пришло и осознание, что Олега в его жизни больше нет. Есть он, есть шприц, еще не открытый и манящий, и есть пустой шкаф, напоминающий о первой пропаже. Его больше не старались накормить, не убирали от глаз иголки, потому что как-то, не смотря на свою привычку, Саша умело боялся их и колоть разрешал только себе. Олег с этим намучался.       Но есть в какой-то момент все-таки захотелось. Тело, обычно питаемое с рук Олега в насильном характере, выдало претензию, что теперь такого нет и вставило еще одну боль, называемую как голод. Противился ли Шепс долго? Как ни странно — нет, лишь проснувшись утром, он решил, что как минимум конфеты себе купит и, решительно оделся, уже тогда устав. Лифт, а после и входная дверь. Олег бы завизжал, узрев Александра на улице спустя такое время, узнав его по-привычному укутыванию в одежду, в желании спрятаться. Узнал бы по синим глазам, мягко и со страхом на подкорке сознания, осматривающим улицу. Быструю, шумную, не терпящую ленивцев, идущих медленнее.       И, наверное, все-таки стоило выйти сюда впервые за долгое время именно с братом: Он бы задавал темп, позволяя Саше не задумываться о том, как люди идут. Насколько быстро, медленно или где именно, в особенности, когда такая слякоть: Идут ли они по лужам. Сейчас этой возможности не было, поэтому, сжав слабые кулаки, он пошел, пытаясь сравняться с темпом.       В магазине ему стало легче. Здесь люди озабочены другим, здесь люди не толкаются, а ходят размеренно. Здесь люди другие, более спокойные. И Саше это лучшее, что могло выпасть: он наконец-то может выдохнуть. Снова взять воздух в легкие и снова выдохнуть, перестав стоять около входа потерявшейся птичкой.       А птичкой он был и не раз. Каждая его любовь вырывала несколько перьев в свою коллекцию и снова замыкала его в клетку, жестоко забирая мягкие крылышки в прутья. Синие глазки приучили бояться. Синих глазок приучили опускать взгляд в пол и не красоваться — чем там вообще можно? Сказали крылья не раскрывать, да и летать разучиться, не пытаться быть другим. Отличным. И Саша ведь в прямом смысле перестал быть отличным: Темная одежда сливала его со всеми вокруг, короткие волосы не выделялись, а отказ от ношения линз позволил стать, как его определили те же говоруны, серой мышкой. Простым, не кричащим в голос о своей любви, да и вовсе — не кричащей ни о чем.       Магазин успокаивает. Тихая музыка позволяет нервам расслабится, позволяет отстраниться от людей и постараться просто побыть собой. Как минимум, найти отделы взглядом обведя весь магазин кругом. И даже не дрожал, когда чужой взгляд пересекался с его серыми глазками, не краснел и не боялся. В прочем, он был рад, что отдел конфет найти смог.

Далеко.

      Слишком, чтобы оглянуть взором. Слишком, чтобы взять коробку. Даже чтобы взять в легкие воздух и облегченно выдохнуть — далеко и достать Саша не сможет, не вставая на ебаные носочки, которые точно поднимут всю одежду вверх при поднятии руки. Это нельзя допустить — кричит разум, орет на уши и не позволяет заткнуть себя. Наоборот, только сильнее звучит, когда Саша старается, смущаясь своих мелких действий, приподнять руку.       Помощь приходит из ни от куда. Мужчина, с карими глазами, короткими волосами в какой-то мягкой кофте, остановился позади, глядя на макушку сгорбившегося человека, уже чуть ли не решающего выбрать что-то другое. Что-то, что было бы ниже и, может, не вкуснее, но в доступной плоскости, позволяя ему взять.       — Тебе помочь? — Мягкий голос, насколько это, кажется, можно для человека, не имеющего ни единого фактора для доброты. Он бы мог вполне взять эту пачку себе, мог бы и оставить Сашу так стоять, спустив голову. Закрывши свое лицо волосами, закрывши себя полностью даже излишне, беспрестанно оглядываясь в резкой смене атмосферы. Шибко он чувствует это, шибко стесняется.       — Нет, я… Все хорошо. Не переживайте. — Александр отходит. На шаг, потом снова, пока не оказывается около отдела печенья. Не хочет мешать, даже если заветная упаковка последняя. Даже если очень хочется, даже если скоро будет скулить в слезах, раздражаясь уже дома от своего ответа.       Как и ожидалось, пачка берется в руки мужчины и тогда Шепс разворачивается на пятках, уходя вглубь магазина. Да, больно, ну что такого? Нет и нет — бывает. Пересидел же недельку без конфет, посидит дальше. Не стоит разыгрывать из этого шоу, Саша. Что за глупости ты устроил?       Молоко, пропускает, решив, что не хочет его. Ходит по магазину туда-сюда, но более этого человека не видит. Зайдет к перекусам — Постоит пару минут и уйдет, не решившись, чем можно заменить конфеты. Снова к молоку, вон и хлеб лежит по-ниже, может, конфеты тоже подойдут? И, каково удивление, что пачка внезапно оказывается на несколько полок ниже — последняя, та же, что брал мужчина, желающий помочь.       Радостные глазки заблестели, кажется, впервые за несколько недель не от малой дозы, вкалываемой в кожу. Как ни странно, он даже сумел попросить пробить пакет не просто взглядом, с попыткой передать мысли даме, а прямым текстом, лишь чуть-чуть покраснев. И ушел довольным, улыбаясь сам себе. Теперь он доволен и снег, начавшийся не вовремя, позволяет Саше даже не придумывать отмашки самому себе, почему он идет в капюшоне.

***

      Видя чужой взгляд на такую нужную упаковку, Илья понял все мигом. Стоял так — неподалеку пару секунд, наблюдая, как чужой взор постепенно опускается, видать, даже не стараясь найти помощь. Лед не смог выдержать и начал таять, когда он делал первые шаги к высокой, но явно худой фигуре — ни одна складка одежды не была натянута, как бы мужчина не старался скрыть это. Либо не скрывался, кто знает?       По-правде, он и спрашивать не хотел. Взял бы, да подал, в чем проблема? Но где-то в сознании яркой вспышкой врезался вопрос, заданный им самим. Ларионов просто не мог поступить не обдумав, а обдумать времени не было — с такой личностью, смотрящей на него, как волк на медведя, заменить лед надо было на яркое пламя, чтобы растопить и его душу. В какой момент он постарался сделать это — сам не понял, но сердце замерло, ожидая тихий лепет от младшего — На взгляд он казался чуть ли не младше 18-ти.

             Нет, я…—      

      Все стало ясно. Он не стал спорить, наблюдая, как тот быстро стушевался, ощущая лишь собственные эмоции. Внутри горело пламя, потушить которое он уже не в силах. Довольно глупо, смотря на то, что этот мужчина — незнакомый ему человек, с которым он, может быть, более и не встретится никогда. Но хотелось помочь. Истерически, так, что рушился под ногами пол в сжигании внутренней решимости. По щекам било, опаляя их и, как бы не пыталось, теперь краснеть не сумело. Илья смог справится с собой в прошлом.

***

      Квартира озарила своей тишиной. Не то, чтобы Саша был расстроен, но давление ощущалось. Олега нет — нет говора, нет телевизора, включенного «Ради шума в квартире», как говорил сам младший. Не было даже тихого сопения, изредка возможного к слушанию из комнаты Саши без хозяина внутри. Младший любил там спать. А еще любил хозяина постели.       Коробка конфет была разорвана прямо в одежде, хотя лишних глаз, от кого стоит прятаться, нет. Привычка осталась в темной душе, озаряемой детскими глазами в счастье взять в рот сладкое, с удовольствием ощущая вкус шоколада. Конфеты были странны: Белая оболочка, не похожая на шоколад, но очень приятная на языке. По правде, Александр и сам понятия не имел, что именно это за штука, так полюбившаяся ему — просто выбирал заученную картинку, не рассматривая ее содержимое.       Лежа на постели, съев четверть всего доступного, Шепс внезапно понял одну вещь. Что теперь ему не обязательно даже сдерживаться. Можно и даже лучше сказать по-другому — ему теперь незачем сдерживаться. Нет того, кто так мило подаст руку в худощавую лапку птички, позволяя ей вылететь из клетки на пару минут. Нет спасительной руки и нет спасительных карих глаз, которые спасали от паники не раз. Нет смысла и прятать собственные вены от заинтересованных взглядов, желающих разузнать, появились ли новые уколы за это время у старшего брата. Нет, в общем, ничего. Он один.       Взяв одну дозу, он не почувствовал той неги. Не почувствовал облегчения и, кажется, наркотик перестал на него действовать, ведь другой наркотик, с рыжими волосами, охуительными, и по-другому Саша бы не назвал, глазами, миловидной улыбкой и руками, желающими его везде. Наркотик ушел, оставив после себя ломку, которую он старался перекрыть другой, более сильной ломкой к наркотическим веществам. Постепенно, доза за дозой наркотики не отдавали нужный эффект и теперь, находясь в прострации, он не чувствовал ничего, кроме заглушенной душевной боли. Хватало ли ему этого? Вполне.       Только и вместо этого пришла другая проблема. Эпилептический припадок начинался резко, но медленно. Так, что уже через пять минут, с расширенными зрачками, шатаясь не лучше заядлого наркомана, а себя он таковым не считал, шел к ближайшей аптеке. Ему нужна была помощь, ведь в пустой квартире, слегка потрепанной и уже давно неубранной, он мог умереть. Даже на улице было лучше — Люди вокруг стали бы помогать, как минимум, тревожный мозг надеялся на это.       Даже успел дойти до места назначения и оперевшись на стойку, оставалось дрожать то ли от холода, то ли от ощущения паники и страха, еще сильнее выводя себя на приступ. Руки онемели, а пальцы уже бесконтрольно напрягались, пока расширенные зрачки наблюдали лишь за одной точкой у себя под ногами. Его схватили быстро, потащили в комнату персонала, уложили куда-то, пока мутный взгляд не различал ничего, кроме ярких огоньков.       — Фенитоин! — Голос знаком. Мало, чтобы узнать, но слишком, чтобы понять, что Саша уже слышал его. Глаза закрывает, ощущая, как из глаз текут слезы. Неизвестно даже для него, из-за чего именно, но больший фактор — страх. Шепсу страшно, каким бы он не был. Шепс хочет спрятаться и перестать чувствовать это, перестать слышать шаги вокруг себя и свернуться калачиком, только ни то, ни другое ему сделать не дают.       — Радость моя, открой глазки, — Звучит где-то над ухом. Саша распахивает глаза как по команде, мелькая взглядом по всему. Свет загораживает, видимо, чужая голова, пока и она не уходит, заставляя Сашу жмуриться. Паника бьет ключом, его слегка трясет, намереваясь перейти на серьезный приступ.       Поворот на бок, под голову предусмотрительно подложив что-то мягкое. Вокруг еще голоса, Александр многое не слышит, но в сознание врезается жестокое «Он под веществами» от того же голоса, что совсем недавно звал его как-то нежно. Не сказать, что запутавшийся сам в себе, шибко разбирал тона и незначительные отличия в голосе, но слезы покатились еще сильнее, быстрее.       — Так, радость моя… — Снова он. Рядом. Желание взяться, схватиться, чтобы не уходил. Чтобы так и шептал успокаивающие слова, позволяющие эмоциональному Александру по-сбавить темп слез и позволить себе говорить хотя бы бессвязные местоимения. Но вот холодную ладонь мужчины перехватила теплая, возвращая ближе к койке, на которой он и лежал. Саша изо всех сил старался найти тепло и, хотя бы, увидеть глазами своего ангела, но ангел не желал этого. Зато снять брюки получилось очень даже легко — Шепс и не сопротивлялся, до поры-до времени, пока не понял, что именно с ним делают.

Послышался говор от пьяного наркотиками Александра, который теперь стал намного больше вырываться. — Вы что?      

Од-.Одур-рели?!—

      Смешок чуть ниже. Или справа. Он не понимает. Но ясно чувствует стыд, смущение и панику. Его прямо здесь, что-ли, трахнут? Вот так — беспрестанно и беззащитно используют его тело? Все мифы развеиваются быстро, чужой, уже будто родной голос успокаивает мигом, отдавая ему команды, кажется, сам того не понимая. В любом случае, Саша замирает стрункой на койке, переставая двигаться. Не хочет мешать? Скорее всего, раз уж ему помогают.       — Тише-тише. Маленький укол от припадка, — Ладонь накрывает замерзшее плечо и вдруг приходит осознание, почему ему так холодно. На улице зима давно, а он — куртку напялил и пошел. Но, видимо, это даже помогло ситуации, раз выполнить экстренную помощь фармацевт в состоянии. Игла прошивает внутри, распространяет боль по ноющим и без того мышцам, а мужчина лишь стонет в воздух, смахивая новые слезы морганием. Да, он определенно жалок. — Вот и все, — Вата, как понимает слабое тело, прижимается к месту укола, а что-то щелкает и выбрасывается в ближайшее место. Шепс не предпринимает попыток встать, вовсе не пытается более ничего сделать, все еще находясь в панике. Тело все так же дрожит и, это, скорее даже логично — помощь не придет за секунду.       — Скажи свой адрес, радость. Я помогу тебе вернуться домой, — Он не задает вопросов. Совсем не пытается считаться с мнением младшего на этот счет, лишь, видимо, просовывая руку под его спину, дабы взяться удобнее и быть ближе — услышать запутанный говор, смирно ждет, все еще не давая выбора. Нужен ли он Александру? Это другой вопрос и, на него ответ, он не сможет дать. В голове бы сразу зародились мысли о том, что он снова шибко мешает, что снова — такой навязчивый и проблемный.

Улица …Дим-митрова, дом.Ам… 24к…—      

      — Первый?

Да.—      

      И, вызывав, кажется, такси, Сашу поднимают на руки. Он не против, лишь старается укрыться от чужих глаз, утыкаясь в тело, руку, куда только может, дабы скрыть лицо. Мужчина, держащий его на руках, кажется, совсем не против, да и держит его как пушинку. Саша слышит лишь улицу, вновь выходя из реальности слухом и глазами. Ему ни к чему новый стресс.

***

      Илья вновь понял все с самого начала. Еще тогда, когда знакомая, худая фигура ввалилась в его помещение работы и что-то шептала себе под нос насчет помощи. Нет, Ларионов, конечно, очень хотел отменить все мысли, одновременно с видом мужчины на своем рабочем месте, но делать было нечего и, просто успокоившись начал помогать. Уложил, успокоил и, вроде как, даже помог слегка придти в себя. Наблюдать, как из синих, потерянных уже второй раз за день, глаз начинают литься слезы было сложно.       Но времени не было. Взглянув в чужие зрачки, пред этим ласково попросив хозяина не прятать жмурками красивые, цвета морского океана, глаза, узрел в них самое страшное. Отработал как учили его; Сильный препарат от припадка после наркотиков, просил у девушки работающей с ним, пока боязливого укладывал набок, дабы сделать внутримышечную инъекцию. Тот, как и ожидалось, все понял и даже слишком неправильно: Драться не стал, как понял Илья, силенок было мало на это, но очень звонко выражал свое недовольство пищанием, пока мужчина не уверил его в безопасности. Было странно видеть, как взрослый, но такой маленький человек, кажется, пугающийся любого «не такого» взгляда, быстро усмиряет свой пыл, только добавь какое-нибудь мягкое слово и тон снизь на тихий говор на ухо.       Новая порция писка от укола и, впрочем, мужчина справился со своей задачей лежать и не двигаться очень даже хорошо. Походил на маленького ребенка, который, уже пореветь успел до входа в кабинет врача, вдруг ощутил доверие к мужчине и, сильно жмурясь, подставил руку под несносную иглу. Боялся, но подавлял свои страхи, показывая доверие. Илья когда-то сам был таким, но в другой теме. Намного большей, чем уколы.       Оставлять его здесь, — в холоде, практически на улице, чтобы беспрестанно шмыгал носом и рвал сердце Илье, названный не решился. Мысль привести его домой была резкая и, скорее, даже неожиданная для него самого, чем для мужчины, который выдал ему уже все, пока Ларионов додумывал свой вопрос. Такси вызвал быстро, а на действия молчал, позволяя растекшемуся котенку на своих руках прятаться от мира вне.

***

      Кто бы подумал, что Саша проснется в своей квартире? Кто бы подумал, что через секунду — увидит рядом мужчину, смущенно отводящего взгляд? Александр бы не подумал. Нет, не то, чтобы он прям мог представить и… В любом случае, подтянувшись на руках выше, к изголовью, закутываясь в одеяло, выглядел напуганным. В голове лишь начинали мелькать картинки, видимо, прошлого дня, потому что более Шепс ничего не помнил.       — Спокойнее, радость моя.

Вспомнил.

      Теперь он помнит свои слезы. Помнит тихий шепот, помнит, почему слегка болит мышца, помнит все. И ему стыдно, настолько, что кажется — даже щеки начинают гореть и пылать алым, а взгляд уходит ниже, теребя пальцами край одеяла. Его привезли домой, уложили, укрыли. Кажется, охраняли всю ночь и не тронули — он бы ощутил. И это пробивало на слезы новой силой, в ощущении, что он теперь должен снова. Снова и намного больше, чем кому-либо. Хотя, нет. Олегу должен больше.       — Ты же помнишь меня? Аптека. Я вколол фенитоин. Это лекарство, подавляющие приступ. А он у тебя был сильным, я думаю, не стоит озвучивать причины, да? — Краткий кивок от младшего — лучшее, что может дать Саша в данный момент, почему, Илья и продолжает свой рассказ, видя несмышленые глазки, вовсе не понимающие смысл его фигуры, сидящего здесь. Он ведь выполнил свой долг — помог, может быть, даже спас, но что еще нужно?       — Тогда, в магазине… Это я был, радость. Ты мою помощь все же принял.

Помощь? Принял? Так это…