дотла

      Сигаретный дым наполняет легкие, дым обвивает его со всех сторон, пахнет жжёным, и он недовольно морщится, размахивая рукой перед собственным лицом, чтобы убрать столь противный запах, которым уже полностью пропахла его одежда, волосы, кожа, мысли. Ему даже кажется, что он и сам скоро станет этим дымом.       — Шаст.       Высокий шатен, с кучей браслетов, под которыми красовались белые бинты на каждой из рук, с растрепанными кудряшками, в старой растянутой серой толстовке снова затянулся, выдыхая дым наверх, наблюдая за клубами пара, что постепенно развеиваются, разнося неприятный запах вокруг. Оперся на стену позади, задирая голову, и направляя взгляд на темное небо.       — Не нравится?       Его собеседник, стоя в домашнем халате, явно только что проснувшийся, с черным гнездом на голове и синяками под глазами, смотрит недовольно. Зябло ведёт плечами, кутается в легкий белый халат, что совсем не греет ноябрьским вечером. Уже давным-давно за полночь, и он не шибко доволен тем, что его разбудили посреди ночи, а теперь курят на его балконе.       — Не нравится.       — Иди внутрь.       Брюнет слишком хороший человек и друг, чтобы оставлять его одного в таком холоде, ведь не может не находиться рядом. Стоит на месте, лишь вздрагивает от холода и смотрит недовольно.       — Ты идиот.       — Спасибо, Арс, я знаю.       Шатен хрипло смеется, все ещё глядя наверх. Звёзд не видно, город слишком большой и яркий даже ночью, увидеть даже одну звезду здесь нереально. И от этого по-своему грустно.       — Шастун, ты невероятный придурок. Ты заболеешь, если продолжишь курить в такой холод в легкой толстовке, а мне потом тебя снова лечить, да?       Антон делает очередную затяжку, а после тушит сигарету о пепельницу перед ним. Её поставили туда для него. В груди разливается тепло лишь на мгновение, освобождая место раздирающей пустоте. Отходит от стены, подходя к Арсению, что продолжает бормотать о том, какой же он идиот, недовольно стуча зубами и кутаясь в свой тонкий халат. Шатен берёт его лицо в свои ледяные ладони, полностью пропахшие сигаретным дымом, наклоняется ниже, чтобы лица находились на одном уровне, и улыбается уголками губ.       — Шастун…       Сигаретный дым тонкой струйкой расплывается в небольшое облако дыма, ударяет прямо Арсению в лицо, перекрывая обзор и заставляя поморщиться. Тошнотворный запах врезается в нос, будто бы проникая до самого мозга, и он закрывает глаза, сжимая их до белых кругов. Приоткрывает рот в попытках вдохнуть свежего воздуха, лишь бы перестать ощущать этот запах.       — Я тебя люблю пиздец.       Шатен выдыхает эти слова прямиком в приоткрытый рот, выпуская остатки дыма между раскрытых губ, что судорожно пытались словить воздух. Держит руками крепко, не даёт отойти. И целует. Хочется прижаться крепко, облепить руками продрогшее тело, стоять так до посинения, пока не встанет солнце, пока не сойдут саднящие следы на коже, скрытые бинтами, пока не станет легче. Арсений расслабляет рот и замирает, чувствуя столь не сочетающиеся холодные губы на своих, и горячий язык с до одури горьким привкусом, что проходится по его деснам, заставляя простонать. Проталкивается до нёба, щекочет кончиком языка, вызывая мурашки по всему телу. Отстраняется, проводит языком по губе в последний раз. Дым развеялся. Но пахло всё так же, до сильного головокружения и дрожи в ногах. На языке остался горький след, который хочется стереть белоснежным халатом, но Арсений не двигается. Холодные руки огладили щеки, провели между родинками линии, собирая известные только Шастуну рисунки. Мазнули по холодной и влажной губе, стирая свою и чужую слюну. Исчезли.       Арсений распахнул глаза, заглядывая в зелёные напротив, что смотрели до дрожи нежным взглядом, и словно извинялись за своего хозяина за идиотские проступки. Невыносимо много было там, в тускнеющих с каждым днем глазах, чего нельзя сказать вслух, чем запрещено было поделиться и что невозможно скрыть бинтами. Зеленые глаза словно чувствовали скорое наступление зимы, тускнели как листья на деревьях. Это сравнение не понравилось Арсению. Его снова дергает, и он не понимает от чего.       — Антон…       — Я знаю.       — Мне жаль.       Шатен тихо хмыкнул, отходя назад и опираясь о перила балкона. Губы, целовавшие Арсения мгновение назад, дрогнули в грустной улыбке, а пустевшие, некогда горящие зелёные глаза, смотрели сквозь брюнета, эмоции словно уходили из них, как и жизнь из их хозяина. Антон дернулся.       — Как твои руки? — на последнем слове голос брюнета дрогнул.       Шастун поднял правую руку перед собой, продолжая наблюдать за всем опустевшим взглядом. Бинты были свежие, обвивали тощие руки, в некоторых местах виднелась кровь, просочившаяся сквозь слои бинтов. Арсений одернул собственную руку, что уже потянулась к собеседнику.       — Я только с больницы.       — Что сказали? Нашли подходящее лекарство? Я могу добавить денег, если тебе… — брюнет дернулся вперед, обеспокоенно глядя на шатена.       — Нет, Арс, не нужно.       Зеленоглазый вымученно улыбнулся, жалким взглядом наблюдая за собственными конечностями, полностью закрытыми белыми бинтами. Под ними боль, кровь, некроз, из-за которого кожа стала неприятного зеленовато-желтого цвета, волдыри, которые удалили, но на их месте уже завтра будут новые. Сильное обезболивающее уже почти не помогает, врач настаивает на госпитализации, скоро может стать совсем плохо, и завтра он повторно ляжет в больницу.       — Прости, я пойду, уже поздно.       — Идиот что ли? Оставайся, я постелю тебе в гостиной.       — Не нужно, Арс. Оставь Барсика пока у себя, я пару дней не смогу за ним следить.       Антон повел плечами, стараясь скрыть боль на своем лице. Бинтов прибавилось уже давно, они покрывали теперь и его ноги, и почти полностью туловище. По прогнозам его врача, скоро ожоги перейдут на лицо и слизистую, а дальше будут покрывать внутренние органы. Их так много, невероятно много, и Антону страшно. Они повсюду, на руках, стопах, животе, спине, они отвратительно болят, покрыты огромными волдырями, а те, что на его теле уже больше полугода, кровоточат ежедневно, и это невозможно остановить. Он пробовал мази, промывания, ежедневные перевязки, лежал в больнице, но все старания ни к чему не привели. Были недели, когда он каждый вечер плелся в больницу, дикая боль разрывала всё тело, он буквально гнил, истекал кровью каждую секунду своей жизни.       Арсений до сих пор думает, что ожоги только на руках. И так будет легче. Узнай он о том, что творится на теле Шастуна, сошел бы с ума. Попов чудесный друг. Он всегда рядом, даже когда самому хуево он готов подставить свое плечо и помочь. Он замечательный человек. Нашел однажды котенка около мусорки, и сам не мог взять его к себе из-за аллергии, и слезно умолял Антона забрать этот комочек себе. И Антон забрал. Арсений просил его о помощи, и Антон помогал, порой жертвуя самим собой.       Арсений чудесный друг и замечательный человек, и наверняка хороший соулмейт. Хороший, но не для Антона, и судьба решила сыграть с ними злую шутку. Они дружат уже третий год, и на втором году их дружбы у них обоих появились имена соулмейтов. И до чего же Шастун был рад, увидев имя лучшего друга на собственном запястье, ведь был влюблен по уши. Так сильно влюблен, что не понял, почему Арсений плачет, глядя на имя Антона у себя на руке. Не понял, почему в ту же секунду его ладонь начала невыносимо гореть, а как увидел огромный красный след, словно от огня, потерял сознание.       В их мире соулмейты должны любить друг друга, ведь предназначены друг другу. Ведь созданы друг для друга. Но Арсений не любит, а у Антона сорок процентов тела покрыто ожогами, которые не сойдут уже никогда. И так наказывают таких как Шастун. Нелюбимых. Они не нужны своим соулмейтам, и чтобы убрать такие ошибки, их тело сгорает дотла. Пока не покроет всю кожу и органы ожогами, пока нелюбимый не перестанет стараться, пока не смирится и не умрет от кровопотери или от нехватки воздуха, ведь слизистая полностью покрыта огромным ожогом, называемым любовь. Антон влюбился как идиот, ещё задолго до того как узнал что Арсений его соулмейт. Эта любовь и так приносила ему боль, и без этих букв на запястье, выведенных его почерком с его именем. У Попова замечательная девушка, что любит его до смерти, они вместе уже два года, и Шастун искренне счастлив за него.       Тяжело радоваться, зная, что их любовь убьет его самого. Нет, не так. Любовь Антона убьет его самого, а Арсений с Аленой будут счастливы вместе.       — Пойдем, холодно.       Брюнет зябло ведет плечами, заходя в теплую квартиру и дожидаясь пока шатен зайдет. Антон шмыгает носом, пересиливает боль и заходит внутрь, теплый воздух окружает продрогшее тело.       Арсений всё знает и всё понимает. Он понимает, что всё плохо, понимает почему, и то, что это из-за него самого. Он слышал крик боли своего друга от самого первого ожога, видел полные боли и непонимания, тогда еще горящих глаз, смотрящих ему прямо в душу.       Антон всё знает, но не понимает. Возможно потому, что полюбил до их связи, и правда не может принять того, что соулмейты могут не влюбиться друг в друга. Ему невероятно больно, физически и морально, и он винит самого себя. Может это из-за его глупой влюбленности они стали соулмейтами? И это приносит боль его любимому Арсению, который почти собственными руками убивает свою родственную душу.       Шастуну жаль, что именно он соулмейт Попова. Арсению жаль, что именно он соулмейт Антона.       В соседней комнате мирно спит Алена, и Антон мысленно дает себе пощечину за то, что пытался представить себя на ее месте. Он тихо проходит в коридор, в котором уже подросший и ставший довольно наглым кот облюбовал обувь Арсения. Кот смотрит на высокого хозяина и щурится, после чего подбегает и трется об его ногу.       — Прости, Барс, я оставлю тебя у Арса на время, не убей его, пожалуйста.       Шастун наклоняется, чешет любимца за ухом. Попов складывает руки на груди и с улыбкой наблюдает за другом.       — Ну, я его точно не убью, а вот в нем я сомневаюсь.       Барсик выразительно смотрит на Арсения, взмахивая хвостом вбок, а после тычется в руку хозяина носом, требуя больше ласки.       — Барс, ну, я не долго.       Шастун улыбается, глядя на кота, после чего выпрямляется и бредет обуваться. Расправляет серую потертую толстовку, направляет взгляд на Попова. Глаза по-прежнему тусклые, но смотрят до боли нежно.       — Ты прости, что я так резко, еще и с Барсом. Через пару дней заберу его. И прости за…       — Алена нашла своего соулмейта.       Шатен замирает, глаза расширяются, смотрит удивленно. Руки его дрожат, он закрывает свой рот ладонью, судорожно пытается вдохнуть, смотрит сквозь Арсения, в мыслях проносится сотня вариантов.       — Нет, нет… он… ожоги начали появляться?       — Нет.       Арсений усмехается, смотрит в сторону, закусывая губу. Ведет ладонью по лицу, потирает шею. После смотрит в глаза Антону, в них виделось что-то нечитаемое, затянутое на самое дно и похороненное там же. Что-то, что Арсению не дано узнать.       — Она завтра съезжает.       В зеленых глазах что-то загорается, смотрит непрерывно, на мгновение Арсений видит там Антона, которого он знал когда-то, задолго до того что с ними произошло.       — Мне жаль, Арс, я не знал.       — В этом нет твоей вины. Быть может, тебе так даже станет легче.       И Антон верит. Всегда верит ему. Тянется изувеченными руками к телу напротив, прижимает крепкое тело к своему худому, терпит сильную боль. Попов прикрывает глаза и сжимает губы, невыносимо хочется кричать. Разорвать собственную кожу в клочья, вырвать волосы, лишь бы перестать чувствовать пустоту в душе. Обвивает руками в ответ, отчаянно хватается за спину, на которой тут же чувствует бинты.       Антон шипит.       — Шастун.       — Пройдет. Мне не больно.       Врет. И Арсений знает, что больно, знает, что не пройдет. Антон отстраняется, сжимает челюсть так сильно, как может. Смотрит на соулмейта, хочет увидеть ответ на так и не произнесенный вопрос, но видит пустоту.       — Прости, Шаст.       Минутная слабость. Всего лишь, Шастун уже переживал такое сто раз. Когда Арсений с Аленой ссорились, когда Попов не отталкивал его односторонние поцелуи, когда пускал к себе и грел. Но в этот раз по-особенному больно. Он чувствует жжение в горле, боль в запястье, на его имени. Только не сейчас.       Шатен открывает рот, но слова так и остаются не сказанными, ведь в следующее мгновение он чувствует, что почти не может вдохнуть. Горло разрывает от боли, серая толстовка покрывается кровавыми пятнами, новый ожог на груди и плече. Арсений смотрит обеспокоенно.       — Антон?       — Арс, мне нужно идти, я напишу тебе.       Шастун резко выбегает в холодный подъезд, мчится вниз, дрожащими пальцами набирая номер такси. До ближайшей больницы не больше двадцати минут, он успеет.

***

      — Мне жаль, что я твой соулмейт.       Антон не слышит. Он больше не чувствует боли, у него на душе не пусто, его тело не кровоточит, а запястье с его именем больше не саднит.       Арсений проводит ледяными пальцами по черным, изящным буквам, вокруг которых красные пятна, бордовые подтеки. Кожа под именем единственная осталась не тронута огромными, заполнившими всё тело, ожогами. Дома его ждет черный кот с зелеными глазами, что уже никогда не покинет его, даже если Арсений задохнется от собственной аллергии.       — Прости.       Тело Антона полностью покрыто ужасающими шрамами от ожогов, его лицо уже нельзя было узнать, оно было одним огромным шрамом вместе с телом. Полностью сгоревшее тело так не сочеталось с мертвецким холодом, исходившим от когда-то живого тела.       «Арсений Попов» выведенное на запястье, было единственным, по чему можно было узнать, кем же было это тело.