Сердце из щепок

      Он тихо подошел к окну, за которым сумрак несколько неловко и смущенно прикрывал наготу этих улиц.       Темное и единое, повторимое и тяготящее небо словно крыша ангара скрывает все вдохновляющее, все живое и неживое за клепками и ржавым металлом. Он ждет, когда ангар откроется и в небо поднимется гигантский цеппелин его мечтаний и надежд, который может принести не меньше бед, чем ненавистное ему явление природы — ночь.       Утром лучше заметно зарево ужасов, которое творит Он, сильнее палящее солнце обнажает ту власть, которой Он обличен для достижения Великой цели. Но главное - страх, который испытывает почти каждый перед ним: от его советников до уборщика, кроме разве что его любимых собак, которым предоставлен уход и забота о каждом чаянии их собачьей души. Жаль, что последние уже мало походят на людей.       Осознание этой силы дурманит его. Он засмеялся. В этот момент осознания своего могущества на его лице проступил холодный пот.

Страшно ли ему?

      Нет.

От чего тогда так болезненно колотится его сердце?

      Он не слышит его стука, лишь легкая боль и сильный дискомфорт в груди кричат в унисон остаткам его рассудка: «Вот что ты наделал» .       Он хотел заполнить чем-то растущую дыру в его сердце, пока из него не стало проще сделать угли. Сердце ничем не лучше сгнившего дерева — из него не разожжёшь огонь, оно не помогает ему опять воспарить над миром и смотреть на Этих с пренебрежением, а на Своих со снисхождением. Его жизнь и власть, несметные богатства были среди прочего проданы за фанерное сердце. Властитель мира, вершитель множества судеб оказывается беззащитным против одного — плоти.

Разве плоть останавливала великих?

      Нет… Она не могла остановить. Не могла!       Не может быть так, что она останавливала Цезаря, Наполеона. Она стала для них углем, который бесперебойно вел их локомотив к Великой Цели. Значит плоть и боль похоже делает властителей великими. Особенно чужая.       В этот момент Он больше всего завидовал творцам: особенно Рихарду Вагнеру. Заражать словом душу — это несколько изящнее, чем издеваться ножом над плотью.       Увы, Он так и не смог овладеть словом, и осталось место только "цирку произвола", где физические страдания попавших ему в немилость развлекают крайне неискушенного зрителя. Кто же знал, что развлекать он будет людоедов, а напуганные зеваки обрадуются только тогда, когда ненавистный Он схватится за сердце, оступится и устремится камнем вниз к Своим каннибалам. Но ведь какая Великая Цель без жертв...

...не так ли?

      Медленно скатываясь на пол, Он не чувствует уже той боли, только мутнеют в глазах мелкие огни в окнах, озаряющие сумрачный занавес. В тот момент он знал, что впервые в своей жизни он жаждал отдавать сильнее, чем желал получить.       Кто получит щепки его сердца и окровавленные руки? Те самые «Свои»? Хотя нет уж, скорее ему сейчас был близок Ницше со сквозной дырой в груди размером с Бога. Ему бы Он отдал свои щепки. Его бы Он понял как никто из ныне живущих — ведь власть действительно сродни безумию, уже нечеловеческой одержимости. От Калигулы до Августа - всего один шаг. Но...

      Он хочет спать

Суждено ли ему проснуться?

      Он проснется, но уже в другом месте, не в этих кабинетах и не этих залах, не сегодня.       Его пока еще красные щеки постепенно остывающего лица словно ждут, когда по ним потекут слезы, но так и останутся сухими.       Ему очень хотелось спать.       Веки тяжелеют, а во рту появляется несколько металлический привкус крови. Он улыбается. Он знает, что на щепках его сердца и угле человеческого страдания локомотив будет мчаться вперед. Миллиарды душ, которые уже сгорели до тла в котле локомотива Великой цели дело рук именно них - маньяков, деспотов, самодуров и мучителей. Это и е       Прошло мгновение. Ничто не важно - Они обрели вечность в других, которые также буду себя называть Они.       Они будут всегда, даже если завтра не наступит.