Любовь к шлюхе

«Гринн Бубс собирает народ. Дом по адресу ниже» И стрелка, указывающая на адрес мелким шрифтом. Именно это первое, что я заметил, когда в одних боксерах вышел на улицу. Разукрашенная бумажка торчала из почтового красного ящика. Подойдя к дому Тингли, заметил точно такую же. Полагаю, какие-то обкурыши собирают компанию для вечеринки. *** — А мы пойдем?! — восхищенно интересуется жирдяй, глядя на Оливера. Мы все на него смотрим. Оливер курит, растянувшись на диване, и шевелит пальцами на ногах. Его веки низко опущены, белок глаз красный — вижу с кресла. Не знаю, чего он там так обкурился или обнюхался, но выглядит сейчас просто отвратительно. Оливер не спешит с ответом. Додик приходит с улицы в своих обновленных шмотках: худак черный, да джинсы в обтяжку и кеды. Ну вылитый пидор. — Дай воды, — подает хриплый голос Оливер. Мы с жирдяем переглядываемся, и я одним лишь бесстрастным выражением лица посылаю его за водой. Додик присаживается на подлокотник кресла, скрещивая руки на груди. — Что за поминки? Никто на него внимания не обращает. Он послабляет позу. Жирдяй приносит стакан с водой, и Оливер все выливает в себя, лежа. Не успеваю я оторвать от него взгляда, как уже в сторону додика летит стакан, а в жирдяя — пульт от телевизора. И, в отличие от стакана, попадает в цель. Вскакивает, тянется за пачкой, вылетает за дверь, хлопая ею. Мы остаемся на своих местах. У додика прояснились глаза, жирдяй все еще в стойке, готовый обороняться от последующих нападов, а я бреду на крыльцо. Оливера бьет дрожь, он зол и очень недоволен. «Чем» — пока еще никто не понял. Опускаюсь возле него на хрупкое, дощатое крыльцо, от которого можно целую задницу заноз набрать, и вынимаю из валяющейся на ступеньках пачки сигарету. Я выдыхаю, прежде, чем он начинает на меня дико поглядывать. Абсолютно нездоровым взглядом. — Все норм? Оливер обнимает себя за плечи, поджимая ноги к груди, кладет подбородок на колени, прожигая взглядом противоположную сторону улицы с заброшенным домом. Там лет сто никто не живет, судя по его перекасаебанному виду. Так я из него и слова не могу вытащить. И это тоже, как ни странно, мне очень знакомо с нашего общего детства, в котором Оливер не был падок на проявления таких эмоций, как грусть, тоска, уныние, хандра, переживание и прочая туча синонимов, способная объединить это все в одно. Слабость. Именно так это и называлось у подобных как мы ребят. Нам нельзя показывать ничего, что сделало бы из нас слабых и уязвимых. Сделало бы мишенью для насмешек и бесконечных унижений. Оливер не умел грустить, как он говорил мне сам. Я, крайне редко, но заставал его в таком состоянии, когда он пытался перекрыть это чем угодно. Он гнал меня; лишний раз срывался, устраивая драки или хаос; и, как и сейчас, молчаливо, несговорчиво злился. Но, по крайней мере, сейчас он меня не гонит, не бьет и не устраивает погром. Он просто молчит. Злится, но молчит. И я, как уже говорил, не знаю, с чем это связано. *** Мы на пороге моей школы, в которую я благополучно должен был, если бы не появление Оливера, ходить. Хотя, он наверное стал моей отговоркой, чтобы там не показываться. Я курю, додик сыт в кусты, жирдяй увидев худую, полудохлую кошку, теперь хочет забрать ее, а Оливер засасывает в дёсна школьницу. Коротко стриженую брюнетку, с маленькой грудью и короткой юбочкой. Типичная тянка из журналов для дрочки анимешникам. Вспоминаю пышную, связанную девушку в подвале его дома. Я не видел ее уже целую неделю — все не хотел возвращаться в тот дом. Да и впадлу было. Контовался то у себя, то у Фреи, а все из-за опеки, которая все-таки решила навестить мой дом. Правда, ни разу меня она так и не увидела. Я отбывал у Фреи, лежа на кровати, иногда курил на ее подоконнике, подслушивая из открытого окна, как она выгораживает меня перед женщиной со строгими чертами лица. Она говорила, что давно в последний раз меня видела, да и то, что я обзавелся какой-то девицей из Южной Каролины, с которой долгое время переписывался. Женщина внимательно ее слушала и просила позвонить на случай, если я все же объявлюсь. Это было удобно, но не для Фреи. Она странно смотрела на меня и капризничала словно маленькая недовольная девочка, которой мама не купила обещанную куклу, и теперь у нее цель — испортить маме настроение и поиграть на струнах из нервов. Вот только я не мама, и на нервах она у меня сильно не играет. Хотя, один раз я был очень близок к мысли огреть ее башкой об угол стола, но мы тогда сидели с ее отцом, потягивали пиво. Не хотел портить такой момент. — Эй, Малыш Кэй! — Оливер бредет в мою сторону, растянув губы в неистовой ухмылке. Одна рука его на заднице девушки, в другой он сжимает подарочную коробку. — Ты наконец сходишь в школу, а я это проконтролирую. Протягивает коробку, обтянутую лентой, мне, а я ее принимаю, осматривая дизайн и красную ленту, которую видел уже раз сто. Додик и жирдяй заинтересованы полудохлой кошкой. Жирдяй чуть ли не плачет, когда та издает жалостливое «мяу». Вспоминаю собаку на заднем дворе соседа и то, как я ее пнул. Киваю, выбрасываю окурок и поднимаюсь по ступенькам, прохожу мимо охраны, никого даже не интересует, что я несу. Захожу по памяти в кабинет математики — сейчас она у меня по расписанию. Учительница смотрит на меня, наклонив голову вперед, как бы выглядывая из-за очков. Ее глаза и губы выражают разные эмоции; глазами она удивляется, а губами — брезгует. Пока прохожу к свободному месту, осматриваю класс. Несколько пар глаз лупят на меня как на незнакомца. Рюкзак, накинутый на одно плечо, опускаю на парту. Учительница уже продолжила объяснять уравнение, позабыв про меня. Как и заинтересованные глаза одноклассников. *** — Можно задать вам вопрос? — обращается ко мне через весь класс учительница. Я выхожу самым последним. Торможу, понимая, что обращается она ко мне. — Да. — Ты же вкурсе, что больше тут не учишься? Удивляюсь, хотя не удивлен. Очевидная новость. — Да, да... как там тебя? — Робби. Чуть сам не вздрагиваю, называя себя по имени. Оно мне кажется словно чужим, холодным. Я так привык к дурацким прозвищам, что их принять гораздо проще, нежели собственное имя. — Да, Робби. Тебя ищет опека. Они были здесь буквально вчера и по законам всех жанров мне стоит задержать тебя здесь и передать им. — Но вы этого делать не будете? — осторожно спрашиваю я, рассчитывая на такой банальный, но нереалистичный исход. — Буду. И мои плечи опечалено сгорбливаются. Вспоминаю про вес в руке, который придает небольшая подарочная коробочка. — А что, если я подарю вот это вам, а? Глаза учительницы округляются. — Что там? Я улыбаюсь. — Небольшой подарочек, который я хотел подарить своему куратору, но думаю отдать его вам, если вы меня отпустите. Подхожу ближе, ставлю коробку на стол и открываю крышку. Бутылка коньяка, стоящая в мягкой подушечке. Захлопываю прежде, чем она начинает его поглощать глазами. — Ну так, договоримся? Она смотрит мне в глаза. Взгляд взрослой уверенной женщины, и я не могу не вообразить жанр, в который одно мое решение могло бы его превратить. Слезные глаза девочки брюнетки... и я уже мыслями с ней. Наверное, мне стоит лечить голову. — Проваливай, мальчишка, — она грубо пододвигает к себе коробку, выказывая власть, и я ухожу, улыбаясь. На первом этаже, захожу в женский туалет, оттуда на меня гаркают и тявкают «леди», выбрасываю кое-что в мусорку и выхожу. На крыльце стоит Оливер. Ему скучно, ведь его школьница ушла учиться. Он облокачивается о стенку, скучающе глядя на меня. Кивает в сторону парковки, и мы идем. — Посмотрел на их рожи? — Вдоволь. — И как? Пожимаю плечами. Мне-то и нечего сказать. Додик выглядывает из серебряного «Форда», машет рукой, подзывая. Жирдяй за его спиной нянчит больную кошку. Мы садимся по местам, в этот раз ведет додик, а я расстилаюсь на заднем сиденье вместе с Оливером. Он теснит мои ноги, я — его. Это все начинает напоминать какой-то детский сад, поэтому я убираю ноги на пол и откидываюсь на спинку. Из динамика орет «I'm so sorry — Imagine Dragons», мои глаза непроизвольно закрываются, и в тот же момент я слышу взрыв, но не вздрагиваю. По коже прокатывается жар и голод. Голос отзывается в моей голове, требуя еще веселья. Снова взрыв, но на этот раз громче. Смотрю в окно. В стене школы красуются две дыры на втором этаже и на первом, школьники и учителя выбегают из кабинетов. Повсюду царит паника и разведенный мною хаос. Я не могу стереть улыбки со своего лица, когда вижу, как кто-то просто бросает все, садится в машину и уматывает вслед за нами, сигналит, напуганный происходящим. Мы едем медленно, не спеша, любуемся устроенным. Жирдяй и Додик начинают гоготать, отбивают друг другу пятюни, Оливер смотрит на меня, и я улыбаюсь еще сильнее ему в ответ. Пусть смотрит, пусть видит, что он вырастил. Он же этого всегда хотел. Его взгляд мечется ко окну, и больше головы он не поворрачивал до самого конца пути. *** У входа в бар, мы ожидаем лишь одного Оливера, пока он там не перезарядит свой пистолет и не придет к нам. Вообще, мы планировали выпить, а не убивать людей, поэтому, че он его вытащил, не понятно. Жирдяй вдруг морщится, а додик отворачивается, чувствую себя единственным дураком, который ничего не понимает. Вхожу в бар, не дожидаясь клоунов. Внутри темно как в подземелье при освещении одного факела. Не знаю, что это за тематика такая, но, если я кому-то наступлю на пятку, не хочу лишний раз марать руки. Хотя, может, именно для этого Оливер пушку взял? Барная стойка освещена желтой подсветкой из гирлянд, добираемся до нее. Я заказываю пива, бармен начинает вбрасывать всякие виды, но от их количества лопается мозг, и я прошу самого популярного. Не то, чтобы и придирчив. Оливеру нужна водка, в кармане он нащупывает бумажку с кокосом. Отворачиваюсь от всего этого зрелища, оставляя его на попечение двух обмудков. Меня привлекает танцпол и красивые девушки на нем. Иду в толпу, все еще несколько наощупь, касаюсь чьей-то задницы костяшками. Блондинка меня отталкивает. Ее грозное лицо запоминается моему глазу. Я улыбаюсь ей, обещая об этом не забыть. Прохожу мимо нее до своей настоящей цели, расталкивая несильно парней и девушек. Темнокожий парень сжимает задницу брюнетки и смотрит на меня в ответ. Его белый зрачок глаз слишком светлый на фоне тьмы его кожи и освещения. Он недоверчиво хмурится. — Чего упялился? — шикает на меня он. Девушка, задницу которой он сжимает, тоже смотрит на меня, обернувшись. Удивление на ее лице вперемешку с растерянностью забавляет, но рука этого куска дерьма на ее теле — вызывает ярость. Разжимаю кулак левой руки после того, как неосознанно сжал его. — Робби... — срывается глухое с ее уст. Глаза Фреи блестят, а после расширяются, она смотрит на кого-то за моей спиной, я поворачиваю голову и вижу лицо Оливера. Он уже успел закинуть мне на плечо свою руку. От него несет спиртом, а зрачки расширены. Я возвращаю взгляд на соседку и на читаемый в ее глазах страх и ужас. И осознание. Она только сейчас срастает одно к другому и, вероятно, догадывается, кто стоит рядом со мной. — Это же твоя соседка? — скулит мне на ухо Оливер, но делает это как-то громковато, что слышит даже Фрея. Я все еще смотрю на нее, на ее гамму эмоций. — Нет. — Думаешь? Не могу сказать прищуривается он на нее или на меня. — Пошли. Я разворачиваю Оливера и фактически заставляю свои ноги идти как можно дальше от них. — Что за хуйня, чувак? — орет мне вслед негр, и тут же слышится нежный, взволнованный голос Фреи, коим она пытается его успокоить. — Тебе понравилась его девчонка? — спрашивает Оливер, тормозя меня. Я впервые за какое-то время не могу посмотреть ему в глаза. Если он прочтет в них, все то, что я испытываю, то ему не составит труда догадаться, что я соврал. И что Фрея, хоть и самую малость, но вскружила мне голову. Он разозлится, если узнает, что я не планирую ее убивать или насиловать. Он снова будет обращаться со мной как с куском говна. — Ты пушку на кой хрен приволок? Я вынимаю ее из его заднего кармана джинс, возвышая на уровне плеч. Оливер тут же веселится, задорно улыбаясь. Переводит взгляд с нее на меня. — На всякий случай. И я верю, что мне удалось перевести тему с Фреи на огнестрельное в моей руке. На самом деле, мне глубочайше насрать ходит он с ней в заднем кармане или в очке, видят ли пистолет другие или нет. Вкладываю ствол в руки мудилы, толкаю его в плечо и направляюсь к выходу. Здесь слишком душно и пиво внутри меня хочет выбраться наружу уже сейчас. На улице обдувает холодящий лицо ветер. Я, кажется, остужаюсь. Стараюсь забыть и Фрею, и ее путника, и обдолбанного Оливера. И вроде как получается. На смену мыслям о них, приходят другие. Нас еще не поймали, нас еще не нашли. Мы не гремим на слуху, и плакаты с нашими лицами не развешаны по столбам всего города, а может даже штата. Наверное, это к лучшему, но в новостях все еще следуют об активных поисках, и я ощущаю себя на нервах. Руки дрожат, сжимаю их в кулаки. Входная дверь терпит мой удар. Маленькое стеклянное окошко разбивается, я трясу рукой от накрывшей на момент болью, сжимаю зубы. — Сука. На улицу выходит мужик, смотрит на меня. — Чего ты творишь? Его угрожающие нотки голоса раскатами молнии врезаются в мою нетрезвую голову. Внутри как по команде зажигаются все фитильки, но это не свечи. Это бомбы. Замахиваюсь ему в лицо, и тут же принимаю удар в солнечное сплетение. Весь воздух вышибает из легких, падаю на землю и обнимаю себя одной рукой за бок, другой пытаюсь подняться, смотрю на мужика, и удар ботинком приходится мне в голову. Быть может, я все-таки умру? *** С перевязанной башкой выхожу из «Форда», останавливаясь перед входом в небольшую двухэтажную халупу. Закуриваю уже третью сигарету и запиваю ее водкой. Такое лечение мне назначил Оливер, обещая, что уже завтра буду как огурчик. Ясен хуй, что ему верить не стоит, но мне отчаянно похуй. Жирдяй и додик спешат к двери, Оливер их тормозит, предупреждающим тоном что-то шепчет так, что я не слышу, и те уходят. Мудила разворачивается, бредет ко мне. Его силуэт освещает Луна, я бы сказал, что он выглядит как ангел, однако буду лгуном, но добрым визуалом. — Живчик? — его рука приземляется мне на плечо, и я морщусь. Именно туда мне еще, судя по всему, неоднократно зарядил тот тип. Не знаю, как долго меня пинали, как долго я лежал без сознания, и как долго меня обхаживали эти трое. У однохромосомных были гробовые, тусклые лица, а Оливер так широко и лучезарно улыбался, что в первые секунды мне сложно было понять, что вообще происходит и, что уже произошло. Мгыкаю в ответ. Не убедительно, но Оливеру плевать, ему просто нужно знать, что я не пускаю нюни. Я же блять вижу, как его притворная маска трещит по швам. Это видно в глазах, в их твердости, и рот слишком выдает — губы так и норовят сомкнуться и не дать продолжать этот цирк. — Вот и хорошо! Он подталкивает меня к дому под поясницу, и я скидываю его руку. На пороге сосется парочка, на столике возле них несколько рюмок с выпитыми из них шотами. Дальше по курсу открытая дверь дома, пропавшие за ней братья из ларца, и громкая музыка, сопровождающаяся воплями и запахами спиртного. И не только спиртного. На кухне пару человек, вся остальная масса в гостиной. Не пойми откуда взявшийся парень, спешит пожать мне руку, машинально делаю это, он притягивает и обнимает меня, да так крепко, что чуть ли ребра не хрустят. От его ебейшего прилива тактильности меня коробит, а в сочетании со множеством ушибов — ноет все тело. Еле хватает сил оттолкнуть его, он тут же направляется к другому пацану, но тот замахивается и бьет его в скулу. Чудик падает на колени и начинает всхлипывать, прижимая к лицу ладонь. — Вставай, ебанное нытье. К нему подходит другой парень, такого же роста как и я, в клетчатой рубашке и с красным стаканчикам в руках. Он смотрит на меня. Его брови нахмуренные и выражают пренебрежение, не знаю, ко мне или ко всему вокруг. Он поднимает плаксу, которая на его фоне выглядит громилой, причем весьма безобидной, и они оба уходят в гостиную, а там, наверное, на улицу. Пацан, который ударил плаксу уже зажимается с жопастой блондинкой, в надежде прям тут устроить оргию. Я сматываю, налив себе в красный стаканчик воды. Я и так замаринованный. Поднимаюсь наверх, открываю дверь в одну из спален и ложусь там на постель. Краем глаза в гостиной видел всех трех оболдуев, им было пиздецки весело, так что за них не волнуюсь. Смеюсь. Я что правда волновался? Накрываю лицо ладонью, не в силах стереть тупую улыбку. Как же мне все это уже надоело. Как заебало. Ощущаю себя курицей-наседкой, которой нужно следить за проворными цыплятами. Вот только там скорее петухи, чем маленькие желтые комочки. Пока лежу, слышу скрип двери. Кто-то вошел. Слишком лень поднять голову, но по голосу я прекрасно понимаю, кто это. — Робби? Ее аккуратный тихий голосок, эхом отдается в моих ушах, ударяя в самый мозг. — Робби умер. И из меня лезет смешок, перерастающий в гогот. От невозможности это контролировать начинает болеть живот. Фрея садится на самый край, с осторожностью глядит на меня, словно кошка. Да она и выглядит как кошка. — Ты успокоился? — укоризненно спрашивает она. — Да. И мне действительно легчает. Я просто концентрируюсь на ней, стараюсь так делать. Мне сейчас совершенно не хочется думать об Оливере и тех обмудках. Тянусь и пальцами касаюсь ее мягкой кожи на тыльной поверхности ладони. Вероятно, она пользуется теми многочисленными тюбиками, что я видел в их ванной. Ну или кожа у нее такая всегда — это и не важно. На мое разочарование Фрея вытягивает свою ладонь из моих грубых пальцев. — Ты пришел сюда с ним, — это не звучит как вопрос, скорее констатация факта. — И тогда ты тоже был с ним. — Ну, а ты водишься с негром. Видишь, вкусы разные. — Ты спишь с Оливером? От ее шокированного лица, меня вновь распирает смех, я перекатываюсь на бок, подпирая голову рукой. — До такого абсурда меня жизнь еще не довела. Я не педик. Мне нравишься ты. Не знаю, говорит ли это во мне выпитый алкоголь или моя нахлынувшая самоуверенность, но я признаю это. Быть может, потом пожалею. Но это будет потом. Фрея не реагирует на мое признание. Ну конечно. Когда ты его слышишь перед сексом с каждым рандомным парнем, оно теряет свою ценность. Только я не хочу предлагать ей секс. Ни сейчас. — Почему ты молчишь? — А что мне следует говорить? Ты пьян. — Пьяный человек — самый честный. — Я от много кого слышала такое. Они все были пьяные. — Это потому, что ты шлюха. Мне по лицу прилетает жесткая пощечина. Либо она не сильно метилась, либо не метилась вовсе, но удар приходится на глаз и бровь. Обратно падаю на постель спиной, она пододвигается ближе и снова бьет меня, на этот раз попадая идеально в щеку. Звук прекрасный, только если бы били не меня. Фрея угрожающе заносит руку. Ее губа дрожит, она явно хочет что-то мне высказать, наверное, обозвать, напомнить во что я ввязался. Не знаю. Слишком много вещей в последнее время происходит в моей жизни, и я даже не могу их охарактеризовать. Я просто ничего не знаю. Не уверен. что вообще хоть что-то знаю. Чувство, что я даже не живу, существую. Зачем? Опять не знаю. Мне кажется все это до жути нереалистичным, словно дешевое кино. — Ударь меня еще, если от этого тебе полегчает, — выдыхаю. Фрея опускает руку. — Тебя уже побили, не так ли? Почему твоя голова перевязана? Ах, точно. А я успел уже забыть. — Не имеет значения. — Тебя Оливер так? — Меня поражает, что ты хорошо запомнила его имя. Почему? Она молчит. Вероятно, хочет ответить что-то в духе «тебя это не касается», но понимает, что это отзеркалит ее поведение. Ее пальцы касаются моей повязки, которую наложил Оливер. Я ничего не чувствую. — Что с тобой стало, Роб? Во что ты ввязался? Ты знал, что нашу школу подорвали? — Да. Она кусает губу и хмурит брови. Ее тон становится резче. — Что «да»? — Знал, что школу подорвали. — Ты проигнорировал другие мои вопросы. — А схуяли я должен оправдываться? — мой голос остается спокойным и ровным, хоть я и злюсь. — Почему я должен перед тобой отчитываться, а? Кто ты нахуй такая? Фрея мотает головой. — Я тебя совершенно не понимаю. — В этом и причина развала множества семей. Никто никого не понимает. Каждый живет своей позицией и по собственной указке. — Ты живешь по указке Оливера. — Если бы я жил по указке Оливера, то ты бы сейчас была мертва.