Память

— От тебя отстал этот… как его… Левина товарищ? — неожиданно спросила Ольга, грызя печенье и наблюдая за подругой, собирающую сумку с вещами в командировку. — Который… — Отстал, — коротко сказала Лида и положила в сумку свитер. Обещали скорое похолодание, а мёрзнуть не хотелось. И командировка могла затянуться: филиал их фирмы в Городище открылся недавно. Владимир Константинович почему-то очень беспокоился о том филиале. До Городищ доехать было не сложно, но довольно муторно. Даже сотрудникам со своей машиной. Наверное, это и беспокоило директора. Лида с роднёй в Городищах, к которой приходилось ездить достаточно часто, его в общем понимала. — Решил за другом не повторять, запомним, — хмыкнула Ольга. Лида не ответила. Не хотелось отвечать. Смысла в ответе всё равно не было. Может, она и неправа. Но ничего, кроме недоумения, то знакомство у Лиды не вызвало. Имя “товарища Левина” обе подруги не запомнили, несмотря на старательные и немного нарочитые попытки “товарища” ухаживать за Лидой. Регулярные Ольгины допросы Макса, кто же его приятель, почти внезапно свалившийся на химеринских работников культуры и около, тоже ни к чему не привели. В памяти он не оставался. Наверное, узнай об этом сам “товарищ Левина” он бы вряд ли огорчился. Флирт с хорошенькой знакомой приятеля всё равно не удался. “Товарищ” разумеется слышал от Левина, что у Ольгиной подруги сейчас разлад в личной жизни. Но вряд ли Левин намекнул приятелю попытаться девушку очаровать, чтобы та не страдала. Лида подозревала, “приятель был счастливо женат, как и Левин, но спрашивать не хотелось. Она слишком не поняла его. — Когда ты уезжаешь? — спросила Ольга, отодвинув вазочку с печеньем от себя. — Завтра утром. Может, пересечёмся, если время будет, — Лида, закончив упаковывать вещи, провела по лбу рукой, то ли пытаясь вспомнить, не оставила ли дома нечто нужное, то ли машинально. — Витька… — Нет, — перебила подругу Лида. — Он… он не знает. Не до того было. У нас в филиале планируется… Многое планируется в том филиале, сама путаюсь. И у начальства снова планы, перспективы... А я удобно одинокая. И родня под боком. Владимир Константинович не мог не учесть. Ольга, пожалуй, догадывалась, что и в эту командировку Лида могла напроситься сама. Не из-за Витьки конечно, разумеется не из-за Витьки. Лиде правда было неприятно работать с Ольгой Игоревной, когда начальница строила наполеоновские планы по оптимизации штатного расписания, не советуясь с кадровиками, мужем, начальством отделов... Правда, Владимир Константинович, понимая видимо широту натуры супруги, не помогал ей. Но планы жене строить не мешал. Особенно если они ему не вредили. А Лиду очень удобно было отправлять в командировки. К счастью самой Лиды. И когда одна из живущих в Городищах родственниц Лиды заболела, семья не могла не попросить её помочь хоть чем-нибудь. Хоть морально, хоть покупками, посещениями родственницы в больнице, когда вторая родственница почему-то не могла прийти к сестре. Лида разумеется не отказалась. Не из особой доброты. Так уж вышло. Правда. Она слишком хорошо знала любовь тёти Зины к огороду. И её же любовь к преувеличению на пустом месте. Об этом знали и родители Лиды, и её сестра, и зять и наверное племянница, ещё учившаяся в младших классах. — Вы с Витькой практически Польских и Караченцов в “Белых росах”, не находишь? — Ольга сложила руки на груди. — С известными поправками правда, но напомнили, смогли однако, молодцы. И что мне с вами делать? Лида бледно улыбнулась. — И когда у нас Садальский обнаружился, не скажешь? А главное, кто. — Вы и без Садальских прекрасно обошлись, — Ольга, не приняв шутливого тона подруги, спокойно поднялась из-за стола и, взяв вазочку, чтобы наконец поставить её в буфет, ненадолго отошла. “И оба наших Садальских счастливы в браках”, — мысленно продолжила Лида за подругу, но решила промолчать. Ольга и без этого дополнения знает о них всё. Наверное всё. Игорь женился, когда они с Витькой ещё не познакомились. Витькина почти невеста вышла замуж и родила. О чём Лиде кстати рассказал сам Витька. Без жалобы, просто рассказал. Словно говорил об однокласснице, а не о когда-то любимой девушке. Наверное, ничего необычного в подобном поведении не было? Лида не знала. — Всё-таки вы с Витькой удивительно похожи, — сказала Ольга, вернувшись в комнату. — Одна личную жизнь отложила, почему — неизвестно, второй… Э! А я надеялась, ты более здравомыслящая. Вазочку на буфет поставила если что, боюсь ваших полок. Тётя как обычно не опоздала. Лида разумеется добралась бы до дома родственниц и без провожатой, но тёте хотелось то ли позаботиться о ней, то ли побыстрее узнать, что же произошло у химеринской родни, пока они не виделись и не созванивались. Расспросить Лиду, как поживают Таня, Серёжа, не ждёт ли Наташа маленького, почему Грише не собирают деньги на лечение через фонды и телевидение… Лида сдержанно отвечала, что родители в порядке и передают тёте Зине и тёте Клаве приветы, Наташе сейчас не до беременности, а Гриша не болен ничем настолько серьёзным, чтобы обратиться в фонды за помощью. — Тётя Зина, у него только… только сильная предрасположенность к болезням дыхательной системы, — процитировала Лида по памяти. — Не скажу точный диагноз, но поводов для паники нет. — Сразу видно, не ты мать, — почти осуждающе вздохнула тётя. — Не замужем даже. Вот Наташа так не ответит! Наташа детей своих бережёт, потому что мать. Она бы мне всё о Грише рассказала. Лида не ответила. Да тёте и не нужен был её ответ. Тёте нужно было высказаться, повздыхать, огорчиться, пожаловаться и вернуться к своей обычной жизни. В общем, Лида не ошиблась: поворчав ещё немного о кошмарной здешней медицине, Клаву ведь не оперировали ещё, а Гришеньку таким лечением и до астмы доведут, повздыхав о роскошных платных больницах, об областном центре, где санитарочки не спят ни минуты и улыбаются, вспомнив прекрасную Москву, где лечат едва обратишься, у соседки племянница за москвича вышла, а его бабушка…, тётя наконец пошла на остановку, сообщив, что запасной ключ отдаст уже на месте. Лида, помня, что до жилья родственниц можно дойти пешком, возражать не стала. Погода портилась. На небо быстро набегали тучи, и ветер усиливался. Холоднее не становилось, но зонтик Лида всё-таки оставила дома, как ни старалась учесть каждую мелочь. И ей почему-то не хотелось прогуливаться, выслушивая болтовню тёти о соседях, огороде, сыновьях, устраивающихся то ли в Москве, то ли на Дальнем Востоке, то ли в Краснодарском крае. Думала Лида совершенно о другом, неожиданно и для себя самой. Её даже не задели тётины слова. Правда не задели. О Витьке тётя не знала. Когда она уезжала из Химеринска, пассажиров на станции почти не было. У палатки с шаурмой хихикала компания то ли школьников, то ли учащихся колледжа неподалёку, юная парочка тихо переговаривалась рядом с лавочками у станции, две старушки спокойно сидели на самой солнечной лавочке, глядя на пока не подъезжающий автобус, молодая мама с сынишкой кормили птичек семечками. Сынишка улыбался и о чём-то спрашивал маму. Мама улыбалась в ответ, отвечая ребёнку, осторожно поправляя его кепку, воротник куртки, пожилой мужчина стоя чуть в стороне курил, посматривая время от времени на часы... Пахло бензином, чьим-то парфюмом и готовящимися в палатке кушаньями. У луж рядом с лавочками лениво гуляли галки и воробьи. Ничего особенного. Идиллическая картина. — О чём задумалась? — спросила Ольга, с лавочки глядя на Лиду, поставившую сумку с вещами рядом с подругой и без цели гуляющую мимо, от лавочек к фонарю. Время проводить подругу к автобусу у Ольги нашлось. Кажется, музей ещё не открылся. — О Сасаки Садако, — честно, но неожиданно ответила Лида. — Странно, да? Не японка, а задумалась. Жила девочка, жила, заболела, погибла… Но я и не об этом думаю, Оль. Сложно рассказать. Как-то накатило. С утра из головы не идёт. — …сказала Лида Ковалёва в восемь тридцать девять, — Ольга зевнула и снова кинула в рот то ли жвачку, то ли освежающий леденец. Или может конфету. Лида не заметила, привыкла. Ольга очень любила постоянно что-то жевать. — Глупо, знаю, но она меня не оставляет почему-то, — Лида запустила руки в волосы. — Ничего не знаю о ней, только журавлики. И знаю, девочку не спасли. Нам ещё в школе рассказывали, может, в начальной… Наверное… Она сама как-то вспомнилась. Не фанатка Японии. И мысли, Оль, не конкретные даже, не как жила, что любила, не как люди за девочку переживали, нет… Не знаю. Не страх, не несправедливость… Печаль? Нет… Сложно. Генетической памятью назвать не могу, я не японка…, — зачем-то повторила она. — И с чего ей пробуждаться… Ольга не ответила, только кинула в рот ещё один освежающий леденец, а может, простую конфетку. Лида догадывалась, что могла сказать ей подруга. О советской генетической памяти, не исчезнувшей никуда, о бумажных журавликах, сложенных переживающими за незнакомую японскую девочку пионерами. От души хотевшими, чтобы журавлики спасли ту девочку. И помогли бы ей. Раз не спасли других, детей, взрослых… Может, складывая журавликов, дети верили, что японские журавлики японскую девочку спасут? Кто-то наверняка верил, от души верил, если бы о журавликах узнали раньше, может, они помогли бы отцу, брату, юному партизану, девочке-связной, маленьким заключённым концлагерей… Вдруг бы получилось, вдруг? Ведь чудо оно не только для Японии чудо, правда? Вдруг девочка не умрёт? Но чуда не случилось. А Ольга молчала. Зная наверное, Лиде её слова не дадут ничего. И Ольга хорошо понимала, они не жили тогда. Им уже невозможно понять тех людей. Они счастливы, что никогда не поймут их полностью. Лида тоже понимала это. Но что-то наверное и правда осталось? Она не знала. И не могла понять, отчего думает о Сасаки Садако чуть не с пробуждения. Она не стала бояться ядерных бомбардировок после новостей или книги. Кажется, она вчера даже не читала ничего. Её просто неожиданно для самой себя накрыла история той девочки. Словно постучавшись откуда-то. Не из крови, не из генов. Из чего-то необъяснимого. Но не отрицаемого. — Мне пора, — сказала Ольга наконец и почти вскочила с лавочки. — Багаж не забудь, — и словно спохватившись, протянула сумку Лиде. — Мамы Оли рядом не будет, — и быстро пошла прочь, чтобы не опоздать на работу. Лида, посмотрев подруге вслед, сжала ручки сумки в кулаке. От палатки раздался смех и весёлая перебранка компании.