За руки хоть на север бескрайний.

Если бы жизнь хоть на долю секунды замедлилась и дала бы возможность вобрать в себя столько воздуха, чтобы в грудной клетке волной разлились болезненные уколы, а в глазах помутнело, то, может быть, стало хотя бы немного легче жить. Чтобы дни людей перестали вырисовываться однотипными графиками или идиотским списком дел на день, одиноко пригвождённым магнитом к грязной дверце медленно умирающего холодильника. Чтобы кроме набата из трели будильника по утрам слышать размеренное сопение любимого человека. И чтобы просыпаться от него, от прикосновений, поцелуев, а не от уже общего воя сирены о подъёме и начале нового дня. В один момент мир свернул на верную тропу, разрешив людям любить своим сердцем, а не мозгом или оболочкой тела. Да, скажите мне про свору этих идиотских гормонов, бьющих тупо по сознанию. Не сломаете ещё больше, как нас сломали сейчас. Так вот... План жизни складывается из великого слогана государства, который нигде не трактуется и не упоминается, но больно бьющий по лицу каждую секунду: работай, люд человеческий, да так, чтобы вы* выживали, а не жили. Огромная масса, поток жизни бьющихся сердец ступает ногами по центральной улице прямо к сцене, напротив главного корпуса правительства. Сегодня и именно в это время всем без исключения необходимо было явиться на оглашение нового постановления, которое должно было, по мнению не людей, сделать их жизнь лучше в миллионы раз. Такие вылазки в последнее время стали особенно частыми и особенно убийственными. На прошлой неделе вышло постановление о тринадцатичасовом рабочем дне. Расчёт был прост до "два плюс два равно четыре" не для людей... В сутках, как известно всем существующим, двадцать четыре часа. Итак, два часа из них выделялось на утреннее пробуждение и завтрак, а вечером - на ужин, душ и укладывание в кровать. Дальше ещё два часа, которые разбивались по часу на дорогу на работу и на дорогу с работы. И семь часов на сон, ни минутой или секундой больше. Далее следует банальная математика, которая показывает нам результат сумм и разниц в виде цифры тринадцать. Всё. Работай, люд человеческий, чтобы мир наш становился краше. Да так работай, чтобы процветание мира нашего не замедлялось никогда, а набирало обороты мировые. На позапрошлой неделе тоже было постановление о равенстве друг перед другом во всём, но не перед чинами, двигающими вашими разумами для достижения благ. То есть: влагалище или пенис, тёмная кожа или светлая, старик или младенец - без разницы. Ты равен, ты работаешь, ты не есть единица из массы всего живого. Кроме, опять же, светлых высших умов. И вот сегодня, когда журчащая и гудящая толпа смиренно продвигалась вперёд, на сколоченную из редкого дерева сцену поднимался человек. Ботинки до середины голени, массивная тяжёлая подошва, зелёные заправленные штаны и такого же цвета пиджак без подлежащей под ним одежды. Чёрный платок, повязанный на шее змеёй, раскидывал два хвоста по колышущемуся ветру и по рокоту голосов. Рукава закатаны до локтей, а в пальцах зажат свёрнутый свежий приказ. Типографская краска даже не успела впитаться, как красивую бумагу уже торжественно под фанфары выносили на обозрение всем. Пара движений и все замирают так, что слышен разбившийся гул сердец и замученное дыхание. Два парня стояли рядом, вплотную бок о бок. Сжимая и переплетая пальцы замком без ключа. Шелест, прочищает горло. -Постановление правительства номер двадцать один. Запрет на любого вида прикосновения между людьми. Под запрет не попадают матери и их дети, не достигшие возраста самостоятельного существования. Также под запрет не попадают мужчина и женщина, решившие продолжить наш род. Однако перед сексом для зачатия необходимо подать заявку в главный штаб-рождения, где будет проведена беседа. После согласия на ваши действия вам будет предоставлена комната и выделено время на прикосновения. Нарушение постановления отслеживается полицией, скрытыми камерами, назначенными лицами. Нарушение расценивается как государственная измена и ведёт за собой публичную казнь. С момента окончания всегосударственного собрания всем лицам отводится два часа: один из них на дорогу до дома и ещё один на прощание. Великому великая страна, великое государство.** Рот закрывается и... Час пятьдесят девять минут пятьдесят девять секунд. В этом мире всё доведено до идеала, до приторной правильности. По всему пространству разносятся щелчки стрелок часов с главной площади, отсчитывая последние мгновения свободы. Кто-то торопится к метро, кто-то к автобусам, кто-то хватается за свои волосы и начинает их рвать с корнем, кто-то рыдает и вжимает свои глаза в орбиту до боли и ярких вспышек. Парень, что выше, тянет на себя, прижимая, но одновременно с этим втягивая в поток движущихся тел. Каждые пару минут оборачивается, озаряя своей спасательной улыбкой и толики надежды на немучительную смерть в одиночестве. Они ненавидели свою однокомнатную квартиру, с отделённой кухней и санузлом, на центральной улице, но сейчас переходили на бег, поскольку до неё им оставалась всего лишь минут пять. А это значит, что они могут быть близко, кожа к коже, дыхание в унисон. И эта возможность у них растянется намного больше, чем у кого-то другого. Но ведь они все равны, должны быть равными. Да плевать! Ступни кед бьются о бетонные ступени, неся парней выше, на третий этаж, где перед дверью они только ненадолго расцепляют руки, чтобы открыть квартиру. Дверь со всей болью душевной захлопывается, воет от грубого защёлкивания замка. Арсений с приоткрытым ртом оборачивается и замирает, разрываясь на части от боли и увядания от удушения слезами. На него смотрит его мир, его улыбка, его самое лучшее чудо. На него смотрит Антон, который в единообразии душевном подарил эмоции, жизнь, воспоминания и... Антон подарил Арсению самую искреннюю и хрустальную любовь, от которой щемило где-то под рёбрами, кончики пальцев немели и горели одновременно с этим от прикосновений. Антон улыбался, притягивая к себе за талию, оглаживая бока, очерчивая контур лица ладонями, забираясь пальцами в волосы, притягивая к себе самым сильным магнитом. Сцеловывает увеличивающиеся слёзы в уголках глаз, считает губами каждую родинку. Такой огонь не обжигает, он топит, заставляя Арсения до общей боли прижаться к тому, нервно целуя в губы, кусая их остервенело. Это истерика. Это ужасная буря всех возможных эмоций, на которые способен вообще человек. Антон горбится ещё больше, сжимая Арсения в охапке и врезая его лопатками в шершавую стену. Будут ссадины, царапины, боль, но сейчас не надо думать. Сейчас остаётся уже полтора часа на то, чтобы быть вместе. Арсений мажет языком по сладким губам, бодая после лбом подбородок юноши и перемещаясь на шею. Целует снова, покрывая кожу толпой мурашек, розовыми озёрами, ручьями разгорячённых капилляров и бьющихся в конвульсиях вен. Антон хрипло стонет со скулежом, когда его кусают около ключицы, сразу зацеловывая и извиняясь мягкими губами вперемешку с градом слёз. Руками властно до боли сжимает каждый миллиметр под футболкой, тут же снимая её с парня, а следом и с себя. Запах горячего тела выбивает из колеи окончательно, снося голову с плеч кровавой гильотиной. Трение между ними убивает, прикосновение впалых животов, напряжённых рук, искусанных губ, острых скул. Вся причинённая боль друг другу между ними прощается, резкие и грубые прелюдии сейчас так дороги, каждые секунды контакта глаз и контакта кожи о кожу врезаются в память намертво. Арсений стонет, немного округляя позвоночник, когда Антон сжимает член через несколько слоёв одежды. "Прости, прости меня, я не могу, я не могу дать всего мёда", - говорят живые глаза и самая лучшая улыбка из всех вселенных. Арсений одной рукой прижимает к себе для сотого или тысячного поцелуя (НЕВАЖНО!), а второй ответно оглаживает и прижимает член того. Нужна одна минута, чтобы из мерзкого коридора через осточертелую кухню вломиться в спальню, всё также сливаясь воедино кожей к коже. Антон валит на матрац, грубо подминая под себя, но только лишь бы быть рядом. Арсений на всё согласен: на нелюбимую позу лицом к лицу, на не зашторенные окна, на яркий свет. Он готов даже встать на колени и молиться на Антона, так как тот для него мир, он жизнь. Он согласен на всё, но не на отсутствие прикосновений, которые являются энергией, источником жизни. Без них же будет голодно, холодно, будет просто, блять, плохо и невыносимо. Лезь на стену, скреби её до крови, вой - плохо без прикосновений. Антон снимает с Арсения штаны вместе с бельём и нависает замирая. Ему также больно, страшно, до рвоты тошно. Хочет заплакать, но давит из себя эту спасательную улыбку, он снова спасает мир. Мир, который для него зацикливается на Арсении. На этом удивительно эмоциональном, открытом, честном человеке. Который позволил раскрыть свой потенциал и который запретил забывать о себе самом, упиваясь только вечной работой. Он вселил Антону такую силу любви к себе, что ею можно было бы истребить всю планету и ещё несколько соседних. Он подарил такой спектр эмоций, что ни один фотоаппарат не способен был бы запечатлеть длину этой волны, тем самым выжигая фотографии до божественного белого свечения. Арсений притягивает к себе, уже более мягко и от того ещё более чувственно чем за все эпизоды их совместной жизни ранее. Секс это неотъемлемая часть их любви. Это не простой процесс - это танец наслаждения друг другом. Пусть и остаётся сорок минут, но Антон нежен как всегда. И так заботлив и учтив, что хочется выть от осознания, что в этой жизни ты сорвал такой куш, что обанкротились все казино мира. Арсений прогибается на каждое движение и закатывает глаза от истинного удовольствия, возвращая тут же зрачки на объект любви, только лишь бы быть каждую долю секунду рядом. Держится кистями за плечи и лопатки, прижимается плечами и предплечьями к тому, ногами обвивает тело. Тело к телу и только. Больше ничего не надо. Антон стонет протяжно и на распев, ловя с каждым толчком россыпь ярких звёзд перед глазами. Он не сможет тоже без прикосновений. Ему проще удушиться на простыне под потолком, чем жить рядом, но так далеко от Арсения. Арсений дрожит, вскрикивает и больно ударяется лбом и лоб, изливаясь в порыве бешеного оргазма. Антон до ощутимых ударов своими тазовыми косточками толкается ещё пару раз, закусывает кожу за ухом Арсения и стонет. Не встают и не двигаются, пусть. Прижимаются друг к другу, придавливая и сдавливая своим тяжёлым дыханием. Расстреливая друг друга истошным сердцебиением. Тяжело, душно, больно, но так хорошо. Нет, они умрут оба без прикосновений. А пока... -Арсюша, пожалуйста. Я буду, ты будешь, но я молю. Только аккуратно, невесомо, в мёртвом месте я разрешаю прикосновения. Мы не переживём отдельные наши казни. Я очень боюсь за нас с тобой. Прошу, касания должны быть разумными и осторожными. Я... -Люблю тебя. Пожалуйста, давай любить... Последние минуты прикосновений на исходе. Прошу, поцелуй меня.