Связь

      Между ними была связь. Леви всегда это знал. Связь, тугими жилами, тонкой леской, впивалась в запястья, разрезая кожу, кромсая мышцы, опутывая кости. Держала крепко — не вырваться. Леви не помнил, когда появилась эта связь. Явно не в первый день их встречи, когда Эрвин буквально встал на один уровень с ним, разговаривал уважительно, и веял силой и властью. И не в тот день, когда погибли Фарлан и Изабель, а Леви впервые почувствовал на своих руках чью-то смерть и собственную ответственность. Да, Эрвин был рядом, поражал своей стойкостью и готовностью вытянуть Леви из пучины безумия и самобичевания. Но это было не то. В глупых книжках всегда говорят о мистических, магических чувствах, что появляются с первого взгляда. У Леви было не так. Эта связь появилась не одномоментно, не нахлынула ледяной волной, не уволокла в бездну. Эти нити росли медленно и все глубже вплетались в кожу с каждой новой разведкой, с каждым совместным ужином, с каждым выговором и с каждым маленьким разговором в кабинете Эрвина. Но на самом деле, не так важно как и когда появилось это чувство, главное, что оно никак не мешало Леви. До одного дня.       В тот день, Леви шел по тихой улице на окраине города. Шадис начал доверять и "выпустил на прогулку". На этой улице солнца не было видно из-за множества надстроек, балкончиков и веревок с бельем, протянутыми от одного дома к другому. И воняло здесь мочой и кислым пивом. Мерзкое место. Леви шел быстро, стараясь не обращать внимание на грязь. В маленьком тупичке, за гнилыми бочками, стояла троица. Молодые люди тихо болтали, Леви бы их и не заметил, но их разговор был слишком странным.       — Да этот разведкорпус давно похерен, только деньги жрут. Закрыть их надо!       — А этого выскочку Смита — повесить!       — Или за стены его!       И тут Леви перемкнуло. В груди все сжалось в тугой комок, голова опустела. Была только ярость, беспощадная и неостановимая. Реальность смазанными пятнами врывалась в сознание: испуганные глаза, гнилые зубы, хруст костей и кровь-кровь-кровь. Когда наваждение спало, Леви тяжело дышал. На каменной улице лежало трое парней. У одного нос превратился в кровавое месиво, другой вопил от боли и держался за ребра, у третьего руки были вывернуты под извращенными углами. Все поплыло. Леви бежал в штаб так быстро, как никогда в жизни.       Майк сообщил Эрвину, что на весь штаб несет кровью и указал на комнату для стирки. Там на полу сидел Леви, с пустыми глазами. Он яростно застирывал светлые брюки, нос левого сапога был измазан бурой кровью. Эрвин тяжело вздохнул.       — И кто этот несчастный? — Тихо спросил Эрвин. Леви только-только перестал затевать драки с солдатами.       — Трое. На улице.       — Гражданские? Леви кивнул. Эрвин сильно сжал переносицу, прикрыл глаза, только этого сейчас не хватало.       — Зачем? Ты понимаешь, что подобное грозит трибуналом?       — Понимаю. Но... мне будто разум отключило. Знаю, звучит странно, но, клянусь, я не хотел. Я услышал, как эти подонки говорят о тебе, поливают тебя дерьмом...       У Леви руки задрожали и он неловко потер содранные костяшки, блестящие от мыльной воды. Эрвин не знал, что на поотвечать. Он сел рядом, на холодный пол, посмотрел прямо в глаза. Леви бросил взгляд исподлобья и весь напрягся, будто ожидая удара или крика.       — Не делай так больше, гражданские неприкосновенны. — Прошептал Эрвин, и Леви понял, что не сможет ослушаться.       Леви не обязывали быть на собраниях, не заставляли выезжать из штаба с докладами. Даже в судах Леви не присутствовал. Пусть и талантливый солдат, он совершенно не умел общаться с людьми, не соблюдал субординацию, даже читал и писал с трудом. Никчемный дипломат, такие корпусу только мешали. Впрочем, самого Леви это вполне устраивало. Эрвин же был противоположного мнения, он видел в Леви что-то, чего не замечали остальные и всячески пытался помочь ему в социализации. Шадис уважал Эрвина, порой доверял ему больше, чем себе, и вскоре Леви был рекомендован к поездке в Снат для доклада квартального отчета. Шадис прочитал длиннющую лекцию, о том как должен Леви себя вести. Никаких препираний, споров, лишних слов и вообще, Леви следовало внимательно слушать и ни во что не вмешиваться. Это утомляло, Леви не стремился к подобной командировке. Но в этом была и положительная сторона. Раньше, когда Эрвин уезжал, даже на несколько дней, Леви места себе не находил. Метался по штабу, словно дикий зверь, злился и ругался со всеми. А в голове носились противные мысли. В этот раз все будет по другому.       Сама поездка Леви не понравилась: он себе задницу отбил за несколько часов тряски в карете. В Снате тоже не было ничего особенного или привлекательного, разве что людей было больше, чем в том городке близ штаба. Эрвин выглядел спокойным, все пялился в свои бумажки, не обращая внимания на неровную дорогу. Леви был уверен, что все пройдет хорошо.              — Вы, кучка самоубийц, хотите и нас прикончить...       Этот наглый чиновник верещал, как свинья. Эрвин оставался невозмутимым, ни один мускул не дрогнул на его лице. Будто все оскорбления мимо ушей пропускал. А вот Леви было тяжело. У него опять в груди появился тот тугой узел, руки непроизвольно сжимались в кулаки. Ярость лилась через поры.       — А, конкретно вы, Смит, неимоверно наглый и не представляете...       Леви рвануло вперед невидимой силой. Глаза застелило туманом. Но рука Эрвина, скользнувшая по предплечью, остановила его. У Эрвина взгляд был ледяной, рука тверже стали. Леви сдержал порыв.       — Эрвин Смит просто врет всем нам...       Гражданские неприкосновенны. Эти слова клеймом впечатались в сознание, жгли, мешали. Но этот чиновник погубит Эрвина и всю разведку. У Леви плечи передернуло от противоречий, раздиравших изнутри. Как же неудобно.       — Он убийца, демон...       — Говноед. — Прошипел Леви, еле слышно. Но докладчик услышал и замер на мгновенье.       — Простите, господин Смит, но кажется ваша шавка рычит.       — Никак нет, господин Вагнер. Рядовой лишь напомнил, что пришло время для перерыва. — Твердо сказал Эрвин. По залу прошелся быстрый шепоток и был объявлен получасовой перерыв.       Леви стоял спиной к окну, в самом длинном коридоре. Он выглядел спокойным и небрежным, не обращал внимание на внимательные и насмешливые взгляды, мимо проходящих людей. Леви глубоко дышал и всеми силами пытался сдержать эту странную силу, что ворочалась под грудной клеткой.       Эрвин подошел незаметно, встал напротив Леви. На его лице заиграли блики и солнечные зайчики. Они никак не сочетались с напряженными мышцами челюсти на его лице. Леви закрыл глаза. Он ни разу не слышал, чтобы Эрвин кого-то отчитывал. Он голос-то повышал только во время своих вдохновляющих речей. Такой спокойный, словно глыба льда. Может, если бы Эрвин злился, то Леви было бы легче? Может не было бы этого сковывающего чувства стыда.       — Ты хочешь меня защитить. — Тихо, как и всегда, сказал Эрвин.       — Надумываешь. — Фыркнул Леви и сложил руки на груди.       — Я видел твой взгляд в зале совета. Такой же, как за стенами. Ты на врагов так смотришь.       — Ты слышал этих свиней. — Голос Леви был твердым и безучастным, но все же выдал его злость. — Они не понимают чего требуют, не понимают, чем мы занимаемся...       — Ты должен был привыкнуть к этому. Есть что-то еще, верно? — Эрвин наклонил голову, его прямой взгляд прожигал.       — Ублюдок зуб на тебя точит. — Пробормотал Леви и отвел глаза.       — Так все-таки защищаешь. Не надо.       — Ты все проглотишь? Смолчишь?       — Твой гнев оправдан, но пока ты не знаешь, как отстаивать справедливость в залах совета. Я знаю. И сделаю это.       Леви молчал. Он не любил подобные разговоры, они ему душу наизнанку выворачивали. Было плохо до тошноты. Во всем, наверняка, виновата эта чертова связь.       — Знаешь, — сказал Эрвин, чуть жестче, — с первого дня, когда ты начал носить эту форму, я доверял тебе. Доверял, как любому своему товарищу.       — К чему ты это?       — Доверься мне. — Леви застыл от неожиданности. Он доверял Эрвину все — свою жизнь, свою волю, свои силы.       — Я хочу, чтобы ты поверил. Я сам могу защитить себя от злых языков. Я справлюсь.       Леви чувствовал себя странно. Что-то не сходилось в его картине мира, как будто что-то чужое ворвалось и все разрушило.       — Не защищай меня от людей. Какими бы отвратительными они не были, они все еще наши союзники.       — Это приказ? — У Леви голос пропал.       — Это просьба.       Следующие несколько часов были крайне тяжелыми. Леви почти не слушал, что там болтает этот выродок. Он смотрел на его лоснящееся лицо и четко представлял, как оно мнется под его кулаками, как кровь хлещет из надутых щек и контрастно окрашивает белоснежный воротничок. Трибунал, союзники, справедливость. Все это звучало, как пустая болтовня. Сила рвалась наружу, но что-то ее останавливало. "Доверься мне." Чертов Эрвин. Сам Эрвин, к слову, действительно смог себя защитить: он ловко орудовал фактами, вел прелестнейшую нить из доводов, играл на чужих эмоциях. Превосходный оратор, впрочем, как всегда. Сильный, чертовски сильный. Леви чувствовал как связь до боли сжимает кости.       — Ты не думал о повышении? — Спросил Эрвин в своем кабинете. — Говорят, в следующем месяце получишь капитана.       — И чем я подобное заслужил?       — Ты сильный, достаточно дисциплинирован, способен быстро принимать решения и ты вдохновляешь солдат.       — А потом они, вдохновленные, мрут, потому что головы в жопу засунули и не рассчитали своих сил.       — Вот ты их и научишь использовать голову правильно, у тебя будут свои подчиненные.       — В вашей разведке всем дают чины так быстро? Не думаю, что дослужился до капитана. К тому Шадис не позволит, учитывая мое прошлое.       — Твои грехи давно искуплены. А звание только усилит твое положение в обществе.       — К черту общество.       — А еще у тебя появится больше времени на хобби. У тебя же они есть?       — Мне хватает времени приводить этот свинарник в приличный вид.       — Ну а мечта. Какая у тебя мечта?       "Быть рядом и помогать воплощать твою мечту в реальность." Леви промолчал.       Леви нравились вылазки за стену. Нравилось пьянящее чувство полета, граничащее со вседозволенностью. Нравилось вдыхать чистый, лишенный металлического привкуса заводов, воздух. Нравилось убивать титанов, проявлять свое мастерство и приближать человечество к свободе.       Лошади мчались ровным строем, сминая траву копытами. Ветер развевал плащи. Небо нависло над головами серой простыней. Смеркалось. Уставшие за день солдаты теряли бдительность, мечтая о скором привале. Даже Эрвин не заметил странный холм по правую руку. Титан, по видимому, долго спал и спина его заросла грязно-зеленым мхом, но толпа возбужденных людей разбудила его. Тварь поднялась и с противным рыком протянула руку к Эрвину.       Леви среагировал мгновенно, не думая. Он буквально вылетел из своего седла и перерубил сухожилия на руке титана. Он действовал слишком быстро, слишком жестко, голова была пустой, а по венам бежала чистая, концентрированная сила. Леви не заметил колючей боли, что прошла по его запястью. Он выпустил тросы и зацепился за шею титана после чего, качнув тазом для придания себе нужной траектории, залетел твари за спину и перерубил шею. Огромное тело безвольно упало, всколыхнув землю. Леви твердо стоял на горящей плоти, он тяжело дышал, не обращая внимания на перепачканную одежду и руки. Тот комок в груди рвался наружу, ломая ребра. Эрвин смотрел на него прозрачным, ледяным взглядом. Эрвин был недоволен.       Вечером Леви сидел поодаль от остальных и туго перебинтовывал правое запястье. Потянул мышцу, рубанул слишком сильно, под неправильным углом. Еще и меч затупил. Но это все ерунда, образуется. Страшнее то, что будет дальше. От ожидания кишки сворачивало. Эрвин подошел тихо, у него в руках была миска с пшеничной кашей и сушеное мясо.       — Опять защищал меня. — По интонации невозможно было понять спрашивает он или утверждает. — Я просил не делать этого.       — Ты говорил про людей, — фыркнул Леви, принимая ужин, — не про титанов.       — А есть разница?       — Есть, — Леви сильно сжал миску, и ее край прогнулся под пальцами, — ты мог сдохнуть. Я спас тебя.       — И покалечил себя. — Эрвин с неожиданной грустью покосился на перевязанное запястье. — Ты рисковал не только собой, но и своим отрядом, своими товарищами. В следующий раз, капитан, подумай о всеобщем благе.       — Я и думал о всеобщем благе. Я спас всех нас. Если ты сдохнешь, корпус тоже перестанет существовать.       — Ты переоцениваешь мою значимость.       Леви чертыхнулся и начал есть остывшую кашу, показывая, что разговор закончен. С этим дуболомом бесполезно говорить здраво. В мутном небе не было звезд. Эрвин сел рядом и посмотрел куда-то вдаль.       — Это опять вопрос доверия. — Сказал он. — Я справлюсь, Леви. Я очень хочу жить, веришь? А если мне все-таки понадобится помощь, — Эрвин скользнул пальцами по лентам бинта, — ты поймешь. Ты спасешь меня, я знаю.       Леви показалось, что тугой комок в груди перестал так сильно сжимать легкие.       Леви ждало еще много подобных испытаний. Все что представляло малейшую опасность для Эрвина — невероятно бесило. Но Леви терпел, сдерживал порывы своей неуемной ярости, скрипел зубами, но молчал, не двигался. Ничего не делал. И Эрвин каждый раз замечал эти нервные движения и застывший вид, и каждый раз одобрительно кивал и в мыслях хвалил капитана.       Потом стало проще. Пришло спокойствие. Теперь Леви с насмешкой смотрел, как какой-нибудь непутевый болван ввязывается с Эрвином в спор. Леви восхищался, глядя, как Эрвин зеленой стрелой рассекает небо и ускользает из под гигантских зубов. Эрвин был очень сильным, он действительно мастерски умел справляться с опасностями. Лишь однажды, душным майским вечером, во время офицерского собрания, Эрвин мимолетно бросил взгляд в сторону Леви. "Если понадобится помощь — ты поймешь." И Леви понял.       — Мы пришли к ни к чему. — Прервал он Шадиса. — Пора заканчивать этот цирк. Завтра тяжелый день.       Эрвин благодарно улыбнулся ему.       Они становились ближе. И связь между ними становилась все крепче, надежнее. Связь стягивала запястья и сердца, тянула жилы из груди. Дарила нечто новое. Эрвин улыбался так тепло, смотрел прямо в глаза и целовал в уголок губ, украдкой, конечно. Они не говорили друг другу о своих чувствах. Незачем было. Переплетенные пальцы, шепот в обнаженную ключицу, тепло объятий — все это было честнее обычных слов.       Спустя почти два года своей службы, Леви отвык обращать все свое нутро на Эрвина. Он начал искать себе то самое, пресловутое хобби. Леви понравилось читать, особенно его увлекали сказочно-фантастические повести. Он понимал всю наивность и глупость этих книг, но почему-то от подобных историй веяло теплом. Эрвин был в восторге, он с удовольствием показал книги из личной библиотеки, посоветовал хороших авторов и даже привез из столицы новенький роман о путешествии низкоросликов к горе, где живет дракон. Они болтали о книгах вечерами, отогревая пальцы у камина. Болтал больше Эрвин, а Леви слушал, вникал и отпускал извечную напряженность из спазмированных мышц.       — Ты знал, что у каждого литературного героя есть осознанное и неосознанное желание?       — Поясни.       — Ну например, бородач, из твоей новой книжки. Какая у него цель?       — Вернуть свое королевство.       — Вот, это осознанное желание. А неосознанно он хочет доказать, что достоин быть королем. Мне кажется в реальном мире все тоже самое.       — В реальном мире люди намного сложнее книжных героев. Одни считают тебя безжалостным, что тысячу людей похоронит и глазом не моргнет. Другие говорят, что ты гений и самый человечный из разведотряда. Но ведь истина где-то посередине.       — Зато есть два типа желаний, которые порой ставят перед нами моральные дилеммы.       — И что у тебя?       — Осознанно я хочу освободить человечество. Но в душе, — на этом моменте Эрвин ненадолго замолчал, — думаю на самом деле, я просто хочу увидеть мир за стенами, понять что там, за горизонтом. Достаточно эгоистичное и наивное желание.       Эрвин выглядел открытым. У него плечи были опущены. Леви одним неосторожным словом мог сломать всю ту близость, что выстроилась между ними.       — Ты всего себя отдал человечеству. — Подумав, сказал он. — Думаю, это правильно, что ты хочешь чего-то для себя. Тем более, твои желания не противоречат друг другу.       — А если будут? Если придется выбирать?       — Тогда ты сделаешь правильный выбор.       Леви никогда не сомневался в Эрвине.       Ханджи по-своему любила Леви, приставала с глупыми разговорами, задавала слишком личные вопросы и сама рассказывала всю подноготную. Ханджи громко и резко смеялась, неприлично хватала за руки. Но она была доброжелательной и одной из первых, кто поверил в Леви. Ханджи все время вытаскивала его на "дружеские посиделки". Чаще это означало, что офицеры достали бутылку вина и прячутся от командиров в подсобке, сетуя на жизнь и подчиненных. Реже они лениво сидели на диванах и рассказывали несмешные анекдоты. Постепенно Леви нашел общий язык с другими офицерами, даже с Майком, с которым первая встреча не задалась. Леви хорошо помнил длинные пальцы, стягивающие волосы, и царапающие кожу ногти. Но новые воспоминания затмили прежние и нить товарищества стала крепче первой неприязни. Хотя, с Майком было проще молчать и греть ноги у камина в центральном зале. Изредка Майк говорил о предстоящей разведке, выпивке или о книгах.       — У моего деда была огромная библиотека в подвале. Помню, мелким шастал туда, искал толстые фолианты и рассматривал картинки. Читать не умел тогда. А как пахли страницы... лучший запах в мире.       Леви передернуло, он не стал говорить Майку, что так пахнет книжная плесень.       Помимо книг, Леви нравились чай, долгие прогулки под открытым небом и воспитание недавних курсантов. Он учил их дисциплине, ответственности. Рассказывал маленькие боевые хитрости и старался превратить их в прекрасных солдат. Он был жестким лидером, но рядовые в рот ему смотрели и слушались беспрекословно. А уж его хлесткие, полные черной иронии, истории про новобранцев всегда собирали целый круг благодарных слушателей среди офицеров. Леви немного раздражал этот вечный смех, но все же ему нравилось травить подобные байки.       Все эти мелочи понемногу заполняли пустоту в душе, о которой до этого момента Леви и не подозревал.       Разлуки с Эрвином тоже проходили легче. Леви гнал обсессивные мысли и занимал себя делом. В конце концов, всегда полезно лишний раз протереть пыль или вычистить плитку. Толстые книги с витиеватыми буквами скрашивали вечера, да и Ханджи не давала скучать. Но когда Эрвин возвращался — все менялось. Они смотрели друг на друга как-то по особенному, кусали губы, пряча непрошенные улыбки, урывисто касались друг друга кончиками пальцев. А когда, наконец-то, оставались одни — они говорили. Они могли говорить часами, обо всем. И прижимались ближе, царапали короткими ногтями кожу на шее и кто-то из них еле слышно шептал — "скучал".       — Тебе вообще нравится заниматься любовью? — Спросил Эрвин поздним вечером, раскладывая книги по полкам. "Заниматься любовью" — как приторно и тошно звучит. Леви, опирающийся поясницей о старый комод, неопределенно повел плечами.       — Это всем нравится. Физиология.       — Это не только физиология. — Сказал Эрвин и подошел ближе. — Это своего ритуал,— Эрвин наклонился и атмосфера резко стала интимнее, — ритуал между очень близкими людьми. Я попробую объяснить. — Эрвин положил ладони на бедра Леви. — Когда люди близки, то удовольствие партнера, важнее их собственного. Понимаешь?       — Нет. — Честно ответил Леви. Свечи догорали, света становилось мало. Эрвин вздохнул:       — Тогда я покажу. — Он опустился на колени. Леви это не понравилось и он попытался выкрутиться, но ладони на бедрах держали слишком крепко.       — Не думай. — Попросил Эрвин, прижимая щеку к животу. — Почувствуй. Пойми, что чувствую я.       Зазвенели пряжки ремней, животом, сквозь рубашку, Леви чувствовал тепло чужой щеки, чувствовал его дыхание. Он закрыл глаза. Ситуация дрянная, странная, незнакомая. Их обычные совместные ночи проходили иначе: яростнее, жестче, быстрее. Когда глаза застилало вожделенным туманом, когда пальцы оставляли синяки, когда трение кожи о кожу граничило с болью. Все для того, чтобы сбросить напряжение, не больше. А сейчас Эрвин медленно снимал петли ремней, водил пальцами по бедрам, так легко и чуть щекотно. Он дышал через раз. Пальцы, легкими и быстрыми птицами, расстегнули брюки, вытянули край рубашки, обнажая белый живот. Эрвин зачарованно пялился на сухие, тонкие мышцы, просвечивающие сквозь кожу, на угловатые обнаженные бедра с витиеватыми рисунками вен, на тонкую дорожку редких волос, уходящих вниз.       Эрвин шумно сглотнул слюну и этот звук смутил Леви еще больше. А потом, Эрвин прикоснулся губами к мраморной коже, прямо возле пупка, оставил влажный след, провел носом по срединной линии живота и вторым поцелуем коснулся кромки белья. Леви вздрогнул, неловко погладил бритый затылок и пропустил сквозь пальцы пряди волос. Ноги стали ватными. Эрвин посмотрел на него снизу вверх, открыто и доверчиво. Голубые глаза блестели желанием и чем-то еще, чем-то непонятным. Он подцепил пальцами резинку и потянул трусы вниз. Поцеловал подвздошную косточку, языком провел в паховой складке, задышал глубже.       — Не смей. — Прохрипел Леви, вцепившись в светлые волосы. — Не смей брать его в рот.       Эрвин усмехнулся, поднялся с колен прижался всем телом ближе. У Эрвина сердце колотилось сильно и звучно. Губы хватали мочку уха, вели по шее и утыкались в надключичную ямку. Руки блуждали по бокам, опускались ниже, сминали крепкую задницу и изредка касались члена. Леви выть хотелось. Он терпеть не мог находится в подвешенном состоянии. Он не знал, что делать, лишь напрягся, вытянулся струной, в попытке быть еще ближе к Эрвину, который толкал его на комод и резная ручка больно впивалась в спину.       — Ты же тоже хочешь, я чувствую. Почему мы медлим? — Пробормотал Леви, когда Эрвин прижался пахом к его бедру. Леви вздрогнул и уперся лбом в широкую грудь, почувствовав смозоленные кончики пальцев, которые обвели головку, оттянули крайнюю плоть, а большой палец задел уздечку. Все это начинало раздражать. Хотелось большего.       — Хватит уже. — Снова подал голос Леви. — Давай нормально.       Эрвин внимательно осмотрел его раскрасневшееся лицо, поцеловал в лоб и ушел искать масло. Повеяло холодом и пустотой. Леви откинул голову и быстро начал снимать с себя сапоги и брюки, развязывать шейный платок. Они не дойдут до кровати. Когда Эрвин вернулся, Леви яростно, остервенело кинулся его целовать, по привычке без языка, мазал губами по сухой коже, дрожащими пальцами расстегнул пряжки ремней на его брюках       Эрвин вылил масла, пахнущего орехом, себе на ладонь, провел пальцами по напряженной пояснице и скользнул ниже, второй ладонью водил по члену. Контраст скользкой руки сзади и сухой ладони в паху кружил голову. Леви неосознанно ноги раздвинул шире, прижался к горячим масляным пальцам. Эрвин снова не спешил, терся пальцами меж ягодиц, водил вокруг колечка мышц, гладил, ждал чего-то. В комнате невыносимо пахло воском и орехом. У Леви все смешалось и он не почувствовал как кончик пальца скользнул внутрь. Эрвин закусил губу, вводя палец глубже, чувствуя как его обхватывают горячие, пульсирующие стенки. Тесно и жарко. Желанно. За первым пальцем последовал следующий. Эрвин целовал жилистую шею и растягивал тугую задницу, иногда куда-то надавливая. Леви казалось, что из него душу вытягивают.       — Развернись. — Шепнул Эрвин в самое ухо. Леви озадаченно вскинул голову и огоньки от свеч заплясали в его глазах. Обычно они трахались лицом к лицу. Так было проще, так Леви чувствовал, что хоть что-то контролирует. Так было безопасней.       — Отпусти. — Непонятно про что говорил Эрвин, но Леви послушался, поддался, как и всегда. Было некомфортно поначалу, но Эрвин горячими руками скользил по бедрам, целовал бритый затылок и прижимал свой вставший член к скользкой от масла пояснице. Леви подумалось, что это все же плохая идея и комод наверняка придется отмывать. Нужно отказать Эрвину в его глупой затее. И в этот момент головка проникла внутрь, медленно, осторожно. Эрвин одной рукой гладил поджарый живот, второй сжимал крепкую ягодицу, толкнулся вперед еще немного и остановился, сдерживая себя. Леви выдохнул сквозь зубы, откинул угольную прядь волос нависшую над глазами. Дурацкая медлительность. Он подался назад, насаживаясь, знал, что первый момент надо перетерпеть, переждать, сжав зубы, но затем будет хорошо и правильно. Близко, настолько, что противная связь перестанет сжимать грудь. Так произошло и в этот раз. Эрвин глухо застонал, когда вошел на всю длину, царапнул кожу на животе и снова замер. Горячая плоть внутри выбила из Леви беззвучный стон. Так и должно быть. Так, чтобы все чувства на острие ножа плясали, чтобы мозги сворачивались от удовольствия, чтобы ногти царапали деревяшку ублюдского комода. Леви выпрямился, прижался спиной к груди и через слои одежды почувствовал горячее сердцебиение. Рука с живота скользнула выше, под рубашку, надавила на грудь, а большой палец мазнул по соску. Эрвин качнулся вперед, прижимая Леви ближе, так, что острые лопатки впивались в грудь. И каждое движение отдавало яркой вспышкой в затуманенном разуме. Эрвин ускорился, задышал чаще, вцепился в угловатое тело.       Леви позволил себе наконец-то прикоснуться к собственному члену, свистяще выдохнул и обхватил себя всей ладонью. Прелюдия была долгой, даже слишком, настроение успело смениться несколько раз. Леви подозревал, что не сможет кончить, но, на удивление, было плевать. Важнее то, что происходило сейчас. Важнее то, что Эрвин стонал приглушенно и смело, покусывая загривок. Эрвин толкался в узкую задницу, пальцы сжимал, водил носом по влажной от пота кожи, вдыхая запах сухих трав и щелочного мыла. А в конце, он мелко задрожал всем телом и излился внутрь. Леви обернулся, готовый опустить язвительный комментарий, но Эрвин смотрел на него счастливым взглядом, полуприкрыв глаза, и лицо у него было расслабленным, ни одной морщинки на лбу. Он обнял Леви крепче, начал шептать какую-то неимоверно нежную чушь в шею и, опустив ладонь ниже, сжал член Леви у основания. Этого почему-то хватило, в паху скрутило тугим узлом. От взгляда в эти светлые глаза, от чуши, от уверенного прикосновения — стало неимоверно хорошо. Леви откинул голову в экстазе и прошептал:       — Я понял. Понял, что ты имел в виду.       Эрвин улыбнулся, поцеловал в шею. Леви погладил его пальцы и отстраненно подумал, что комод все-таки придется отмывать.       Вода камень точит. Леви знал, что некоторые реки ледяными языками долгие годы облизывают острые скалы, превращая их в гладкие, круглые глыбы. С ними было так же. С Эрвином хорошо. Казалось, рядом с ним даже штормовое море успокоится, отчаявшись бить пенными волнами недвижимый камень. Леви привык к нему, привык к связи, привык чувствовать себя безопасно. Он больше не прижимался к углам, чтобы видеть всю комнату, не прислушивался к каждому шороху и скрипу, не спал урывками по несколько часов день. С Эрвином Леви чувствовал себя сильнее, во всех смыслах. А самое главное, все это было взаимно. Рядом с Леви, Эрвин снимал маски, позволял прямой спине ссутулится. Рядом с Леви, Эрвин дышал мягче. Он смотрел уставшими глазами, под которыми были серые тени недосыпа, прятал лицо в изгибе шеи и отчаянно хватался за тонкие, холодные пальцы. И улыбался. Рядом с Леви, Эрвин ворчал на командование, на короля, на свои больные суставы. Рядом с Леви, Эрвин был собой. Их связь с годами перестала так больно врезаться под кожу, но стала крепче, сплела их навечно. Они оба чувствовали эту связь. Может это и называется любовью?       Вопреки ожиданиям большинства офицеров, Леви стал хорошим лидером. Он признавался, что держать ответственность за других тяжко, особенно в экспедиции. Придурки-подчиненные перед ликом титанов забывали о всех наставлениях, о годах, потраченных на учебу. Они визжали, не хуже диких поросят, и хорошо, если от страха не роняли мечей и не падали навзничь. Леви быстро соображал, в такие моменты мысли короткими молниями мелькали в сознании. Он змеей вился, летел к ним, спасал. Злился, конечно, но давал им несколько часов на осознание. А потом терпел их сопливые, мокрые, но полные благодарности лица. И ругался. Жестко отчитывал, не стесняясь выражений. Но дети не жаловались, терпели, внимали. Старались.       — Они любят тебя. — Говорила Ханджи. — Думают, что ты нормальнее многих. Ну, человечнее меня или Майка. Еще и настолько заботливый, что воспринимаешь их за собственных детей. И как родитель, руганью свою любовь выражаешь.       Леви не отвечал. Он знал, что Ханджи шутит. Его действия продиктованы уставом и советами Эрвина, совсем не ощущением “родительства”. Командир должен защищать подчиненных.       — А ты на место главнокомандующего не метишь? — Со смехом спросила Ханджи, увидев влюбленный взгляд шестнадцатилетнего рядового.       — Нет. — Серьезно ответил Леви. — Хреновый из меня коммандер выйдет. Я же "с людьми общаться не умею", сама говорила.       — К людям привыкнуть можно. — Покачала головой Ханджи. — У тебя другая проблема — короткая мысль. Ты способен на невозможное и соображаешь неплохо. Но живешь ты одним днем, не думаешь даже о том, что случится завтра. А коммандер должен иметь несколько планов на несколько лет вперед.       — Жизнь коротка. — Философски заметил Леви.       — Поэтому и надо думать о том, что случится после твоей кончины. Эрвин думает.       Леви молчал. Его всегда бесила эта черта Эрвина, его чертова продуманность, его такое легкое отношение к собственной жизни, его безудержная самоотверженность. Однажды во время очередной речи на тему “если меня повесят”, Леви не выдержал. Спросил, а не подумал ли Эрвин, что будет с Леви, когда нынешнего главнокомандующего разведкорпуса повесят. Эрвин тогда не ответил. Лишь губы поджал, посмотрел с невыносимой тоской. В следующие разы Леви молчал, лишь про себя добавлял, что Эрвин не умрет. Леви не позволит.       За эти годы лорды и чиновник постарели, им на смену пришли их сыновья. И те с ужасом смотрели на капитана Леви и тихо шептались за его спиной. Несмотря ни на что, Эрвин часто ездил с Леви на очередные доклады, прослушивания и отчеты. Но не держал его, позволял говорить. И Леви мог сказать. Он холодно и жестко очерчивал границы, словно хлыстом бил, осаждал. Скрипели зубы, натягивалась кожа. Заседатели и слушатели явно были недовольны поведением капитана, но почему-то в такие моменты Эрвин улыбался. Леви не понимал.       — Ты же знаешь, что я не дипломатичный. Опять назову сынка Вагнера говноедом. Или хуже. Зачем?       — Они боятся тебя. Знают, если ты рядом со мной, значит дело серьезное. Это тоже своего рода дипломатия.       — Используешь меня для запугивания?       — Конечно. — Эрвин не улыбался. Он мог быть жестким, прямолинейным. Мог использовать людей в своих целях, умел давить на больные места, умел из горя извлечь выгоду. За это Леви его уважал еще сильнее.       У Леви появлялось больше времени для себя. Он задумывался порой о своих желаниях, своих чувствах и идеях. Жизнь как будто стала лучше, ну или по крайней мере приятнее. У Леви будто восприятие изменилось. Все происходящее казалось рутиной — чай по утрам, бестолковые собрания, где Леви мог вставить пару замечаний, тренировки, общение, экспедиции. Но это было приятно и легко. Леви перестал сжимать страх, долг, даже связь. Осталось лишь неумное желание жить, и, желательно, чтобы рядом был Эрвин.       — Ты так и не рассказал про свою мечту. — Вспомнил Эрвин выходным вечером. Коммандер лениво глядел на Леви и тянул мерзкое, дешевое вино. Резная спинка стула впивалась в его спину, но Эрвин этого не замечал. Леви развалился на скрипучем диване, ногтем ковырял облупившуюся кожу и улыбался. Леви не был пьян, но в голове стоял туман. За окном щебетали свиристели, сбивали ход мыслей.       — Хочу сделать мир чище. — Тихо сказал Леви и, заметив недоуменное лицо Эрвина, добавил. — Избавить его от грязи, от мерзких людей, от титанов.       Эрвин усмехнулся, но не стал язвить про утопичность, и про мизофобию ничего не сказал.       — Может, — добавил Леви, — может, если мир станет чище, то найти все эти удивительные места, что описаны в твоих запрещенных книгах, станет проще. И ты узнаешь, о чем говорил твой отец.       Эрвин замер. Кажется, его пьяные глаза заблестели от слез. Он встал, оставив бокал с недопитым вином на столе, подошел к дивану. Пламя свечей задрожало от неровных движений. Эрвин грузно опустился на диван, наощупь нашел пальцы Леви, сжал. Эрвин рвано выдохнул и прижался широким лбом к бритому виску. Леви не дрогнул, лишь едва заметно сморщил нос. Он уже успел привыкнуть к пьяному Эрвину, из которого потоками лились чувства.       — Я помогу тебе исполнить твою мечту. — Сдавленно прошептал Эрвин. — А ты поможешь исполнить мою.       Леви показалось, что этот момент неимоверно важен. Что больше такого спокойствия и легкости уже не будет. Интуиция редко его подводила.       Леви развернулся, прижался к кислым от вина губам Эрвина. Целовал отчаянно, будто в последний раз. Эрвин чувствовал еле заметную дрожь в его теле, прижимался ближе и что-то шептал. Леви не слышал, ногтями царапал его рубашку и пьянел от нахлынувшего тепла и близости.       С появлением Эрена все переломилось. Этот парень стал не самым приятным сюрпризом для солдат, только вернувшихся из разведки. Мальчик в теле титана. Это было чем-то неестественным и неизвестным. Это пугало солдат. А Леви беспокоили горящие, полные странной надежды, глаза Эрвина. Надежда была не призрачная, вполне реальная. Леви чувствовал, как в голове Эрвина складываются планы, как можно использовать Эрена Йегера в битве за человечество. Новое орудие, которое человечество, нет, Эрвин Смит, подчинит себе. Леви не мог отказать невысказанной просьбе, поэтому взял мальчишку под своеобразную опеку. Эрен дурной был, яркий, эмоциональный, тело свое плохо контролировал. Но доверял разведкорпусу безоговорочно. Леви знал таких новобранцев, парень не был особенным. Немного дисциплины превратили бы его в отличного солдата. Тяжелее было без Эрвина, наверняка он носился по столице с отчетами Леви, пытаясь убедить всех, что мальчишка не опасен. Никто не верил. Даже отряд Леви в это не верил. Они вздрагивали, спиной к парню не поворачивались, у них руки нервно касались рукоятей мечей. Это тоже нервировало. Спасибо, Ханджи. Она помогала, как могла: болтала со всеми легко и непринужденно, очень старательно делала вид, что все в порядке и ничего необычного не случилось. Ханджи могла успокоить и нервного Эрена, и нервный отряд.       Когда все они наконец-то вернулись в родной штаб, появились новобранцы, сокурсники Эрена. Их было больше, чем обычно, у всех лица серые, искаженные тревогой. Казалось, что каждый из них важен, но Леви отогнал эту мысль. Сейчас не до этого. Еще несколько часов и он будет сидеть на отвратном, скрипучем диване в кабинете Эрвина и расскажет ему и о дурном мальчишке, и о надоедливой Ханджи и о своих тупицах-подчиненных, которые, конечно молодцы, но иногда слишком уж сильно стараются. Связь и так была натянута до предела.       Микаса Аккерман была удивительной девочкой. Талантливой, сильной, зацикленной. Леви видел ее на тренировках.       — Какая быстрая, ты гляди. — Сказал Майк. — Кажется, станет тебе заменой, старик.       Леви так не думал. Она все свои силы, все свои чувства выкладывала, пока резала чучела титанов. Она еще не готова к реальным экспедициям. Всем, конечно, было интересно посмотреть на нее в бою. А Леви уже знал. Знал, что она яростная, что у нее взгляд, как у волка, что она силы не рассчитывает и тянет мышцы на запястьях. Знал, что в груди у нее кипит яростный комок и она не знает что с этим делать. Бедная девочка, наверняка сама запуталась в своих чувствах, а связь тянет и режет, не отпускает. Она была похожа на Леви, точнее на того, кем он был несколько лет назад. Разница лишь в том, что у Леви был умный Эрвин, который все видел, все понимал, все чувствовал. Эрвин, который старался превратить их отношения во что-то прекрасное, где никто из них не страдает, не убивается. Эрвин все знал с самого начала. А Эрен дурак, смотрит только вперед, не осознает, что за спиной у него стоит огромная сила, которая может уничтожить все на своим пути. Леви понимал, почему эти двое не видят, почему не думают. Дети пережили слишком много кошмаров, которые давили на грудь и на горло, мешая задуматься о такой ерунде, как собственные чувства. Но все же их было жалко.       — Они мне кого-то напоминают. — Улыбнулся Эрвин, наблюдая за подростками в столовой комнате. Леви фыркнул и отвернулся. Видеть молодого себя не доставляло никакого удовольствия.       — Такие отношения только помешают их службе.       — Нам же не помешали. — Эрвин поднял бровь.       — Они на распутье. Либо начнут соображать и сделают друг друга сильнее, либо погубят.       Эрвин помолчал. Эрен выронил вилку и наклонился за ней, а Микаса незаметно ладошкой прикрыла угол стола. Забота, граничащая с манией. Защита от любой опасности. Эрвин уже видел подобную картину. А Леви подумал, что по сути ему плевать, как сложатся отношения этих двоих. Дети сами разберутся со связью. А им двоим пора возвращаться в спальню.       Эрвин крепко сжал бедра Леви так, что тазовые кости захрустели. Лбом прижался к его животу, тяжело выдохнул. Леви был красным (жара стояла редкостная) и обнаженным, противный пот скатывался по лицу и спине. Эрвин дышал так близко и это дыхание возбуждало до предела. Леви хотелось толкнуться вперед, хотелось, чтобы Эрвин перестал медлить. Но чертов садист только ухмылялся и самыми кончиками губ едва касался напряженной головки. Леви не стал бы просить, тем более о такой мерзости. Но уже в яйцах тянуло от желания, член дрожал от горячего дыхания и мимолетного касания языка, перед глазами туман от вожделения и жары. Эрвин умел контролировать его. Эрвин любил это. Но все-таки он был милостив. Эрвин раскрыл рот и принял член Леви целиком. Леви тоненько свистнул сквозь зубы. Двойственное желание, отстраниться или прижаться еще ближе, рвало на части. Леви замер. Внутри было горячо и влажно, язык у Эрвина гибкий, он выворачивал неизвестные узоры вокруг головки, щеки мягко обволакивали. Было хорошо. Леви откинул голову, расслабил руки. Он отдал себя Эрвину целиком и полностью.       Девчонка из 104 кадетского корпуса, из того самого корпуса Эрена Йегера. Одна из лучших. Рядовая военной полиции. Монстр.       Леви желал вырвать ее поганые руки из суставов, разбить грудную клетку и пронзить ее черное сердце. Такой гнев его охватил впервые. Он злился, потому, что не понимал эту дурную девочку. Он только-только привык, что все люди союзники в общей борьбе с титанами. А тут такое... Он злился, потому, что она изменила привычный уклад его жизни. Когда он впервые увидел ее за стенами, в форме титана, еще тогда он понял — все изменится. Даже если удастся перерезать ее шею, даже если предательница умрет — все люди внутри стен обозлятся, испугаются. Все будет разрушено, раздавлено. Он, Эрвин и весь разведкорпус перестанет существовать. Он злился на Эрена, который внезапно стал центром мира, и который оказался нужен этим уродам в телах титанов. Он злился на Микасу. Она слишком яростная, слишком эмоциональная, не думает о последствиях, чуть не убила себя, подставила весь отряд. Впрочем, ей Леви уже высказался. Он злился на Эрвина. Он почти видел как мысли летают в его черепе. Он видел как зажглись глаза Эрвина, как он шептал одними губами: "титаны здесь не просто так, ими можно управлять". Леви злился на себя, на свою сломанную ногу и беспомощность. Злился на свою бесполезность. Злился на дурацкие тайны. Но больше всего он злился на Энни Леонхарт.       — Почему, — спросил Эрен, когда они пересекали тракт поздней ночью, прячась под пологом крытой телеги, — почему вы дали мне выбирать? Если бы выбрали вы, то ребята... Они были бы живы.       А действительно почему Леви позволил юнцу выбрать? Потому, что он доверял своему отряду и Эрену? Потому, что хотел преподать парню урок, который когда-то преподал ему Эрвин? Потому, что Леви сглупил?       — Я уже говорил тебе — глупо размышлять о том, что было бы если. — Леви прикрыл глаза, выгоняя образы распластанных, изуродованных трупов. Его ребят, самых лучших, самых ответственных.       Эрен всхлипнул и сжал челюсти. Мальчику было тяжело, тяжелее, чем Леви когда-то. Но он переживет, станет сильнее.       — Не хочу чтобы из-за моего выбора страдали близкие. Я хочу спасти их. — Пробормотал Эрен, пряча глаза. Леви молчал, хотя, наверное, не должен был. Леви смолчал, пожалел его, дал ему побыть идеалистом. Эрен же все таки особенный, может у него и выйдет спасти всех. Искоренить врага. Уничтожить титанов. Может быть, эта горечь подтолкнет его. В любом случае, даже молчание Леви было выбором. Без разницы правильный это был выбор или нет, ведь Леви давно разучился сожалеть о принятых решениях.       — Болит? — Эрвин оторвал взгляд от кипы бумаг, заметив, что Леви нервно передвигает загипсованную ногу, пытаясь найти удобное положение. Леви покачал головой. Хотелось спать. Во взгляде Эрвина не было и намека на сочувствие, эмпатию. Его мысли были заняты чем-то другим, и вопрос он задал больше из вежливости. Поэтому Леви и не стал рассказывать про ноющую лодыжку, которая, к тому же, ужасно чесалась. Леви подумалось, что сейчас чертовски не хватает Майка. Он всегда умел осадить Эрвина, спокойный и с твердой рукой. Только Майк умудрялся заставить Эрвина поесть и поспать в тяжелые дни. Леви еще не знал, что Майк лежал мертвым где-то близ стены Роза.       А у Эрвина щеки заросли щетиной, глаза стали холодными. Это нервировало.       — Тебе нужно отдохнуть. — Тихо сказал Леви. Эрвин сжал губы, на бессмысленные споры сил не было.       — Сейчас творится история. — Просто ответил Эрвин. Он был прав.       Леви никогда не было так больно. Дурацкая связь давала о себе знать. Больно было просто смотреть на культю, перевязанную мокрыми бинтами. У Леви болела рука, словно это ему разорвали мышцы и перерезали кость. Болела голова, болело где-то внутри. Казалось, что Леви было больнее, чем Эрвину. Связь рвала нутро, резала мышцы, впивалась и оплетала нервы. У Леви в глазах темнело от боли.       Леви аккуратно лил воду на культю из кувшина. Снимал бинты, откладывал их в железную бадью. Рана выглядела отвратно: из кривых швов сочилась сукровица, кое где присохли сгустки крови, обрывки кожи, пережатые белесыми нитками, были сине-фиолетовыми. Леви едва сдерживал собственные стоны боли. Большим куском ваты, вымоченном в растворе спирта, Леви промакивал швы. Эрвин не дергался, молчал, не реагировал. Леви тошнило, ему впервые было так плохо от вида чужих ран. Эрвин теперь беспомощный, слабый. Из его культи вместе с кровью вытекала жизнь.       Леви закрыл свежими бинтами культю, они тут же пропитались красным. Погладил серую ключицу, почти неосознанно. Эрвин поднял уставший взгляд. Губы на мгновенье тронула улыбка. Он левой рукой перехватил пальцы Леви, сжал.       — Не живи моими чувствами. — Сказал Эрвин. — Это моя боль. Леви покачал головой.       — Помрешь ведь. — Проворчал он.       — Я жить хочу. — У Эрвина голос захрипел. — Невероятно. Больше, чем когда либо.       — Ты хочешь знать. — Поправил Леви.       — Исполнить мечту. Чтобы затем исполнить твою. Эрвин единственной ладонью погладил щеку Леви, пальцы скользнули по уху к затылку. Он потянул Леви к себе, так, что лбы соприкоснулись. Леви шумно выдохнул. В животе крутило, но рука на затылке держала крепко. Они справятся, обязательно справятся. Связь сжимала сердце, сплетала их руки. Леви исполнит эту дурацкую мечту.       Леви не в первый раз чувствовал себя марионеткой, это не удивляло. Но, когда мелькнула отчаянная мысль, где-то на задворках сознания, — "закончилось", Леви впервые почувствовал, что у него обрезали нитки. Сил не было, он вообще не понимал на чем жил и за что цеплялся последние недели. Леви лежал неподвижно, его марионеточные конечности никто не дергал, потому что "закончилось". Конечно, Леви понимал, что нихрена еще не закончилось: военный переворот, титаны в стенах и люди в титанах. Все это меняло сознание, ломало привычный строй, нервировало.       Эрвин же работал без сна и еды. Выглядел он отвратно, пах сыростью темницы и болезнью. Тюрьма подкосила его здоровье. Его легкие не работали, голос хрипел, а из его груди периодически вырывался гнусный, сухой кашель. Глаза стали серыми, тусклыми. Черты лица — острыми. Раны на его культе гнили. Леви молчал, знал, что разговаривать, призывать к разуму — бесполезно. Эрвин придет, когда закончит.             Обязательно придет, не оставит же он свое полумертвое тело над этим столом. Леви давал себе восстановиться, отсыпался, чинил свою одежду и ни с кем не разговаривал. Благо командование позволило ему уйти в подобный отпуск. Леви старался не думать о Кенни. Об Аккерманах. От этого в голове еще больше все смешивалось.       Эрвин лег на кровать, отбросив сапоги в сторону и не сняв одежду. Он был в колючем темном свитере, пропахшим багульником. Эрвин мерз в последние дни. Наверняка сказалась тюрьма и длительный недосып. А может и приближение зимы. Глаза у Эрвина были серыми, но теплыми и любящими. Как всегда. Как было до этого сраного переворота. Леви шумно выдохнул.       — Ты выпил анисовый чай? — Спросил он.       — Он пахнет неприятно, — поморщился Эрвин, — но кашель отпускает. Спасибо.       Леви лег рядом. Они долго молчали, смотрели друг на друга. Эрвин молча благодарил Леви за идеальное выполнение плана. Знал, насколько тяжело ему было оставить Эрвина в темнице, не броситься напролом, перерезая глотки каждому, кто стоял на пути. "Ты спас меня, сделал больше, чем кто либо", подумал Эрвин, но не сказал. Это было ни к чему. Они и так все знали.       — Болит? — Спросил Леви, осматривая пустой рукав свитера.       — Легче, уже легче. — Выдохнул Эрвин. Он врал. Леви помнил, как еще несколько часов назад Эрвин проснулся, захлебываясь беззвучным криком. Эрвин дергал культей, левой рукой водил по воздуху, как будто ниже правого плеча еще росла конечность. Леви сжал зубы, прижал мокрое от пота и слез лицо Эрвина к своей груди. Леви терпел боль.       — Ты так и не рассказал, — произнес Эрвин тихо, — про Кенни.       Прошла всего неделя, Леви успел доложить лишь самое важное. Доложил про сыворотку, про надежду на спасение. И ни слова про Аккерманов. А сейчас, когда будто все закончилось, Леви рассказал. Рассказал про династию, про измененную генетику, про связь. Рассказал про Кенни и про Микасу, рассказал про себя.       Эрвин молчал, слушал, изредка касался плеча Леви.       — Ты правильно сделал, — сказал он, когда Леви замолчал, — пусть пока эта информация останется конфиденциальной. Народу и королеве она ни к чему. Но скажи Микасе, мне кажется ей важно знать. Может убережет от ошибок.       — Это многое объясняет, да? — Леви закрыл глаза. — Эту одержимость... Эту связь. Эрвин стиснул плечо Леви, губами коснулся лба.       — Я думал эта связь, — продолжил Леви, — это что-то особенное, что-то... другое.       Он не осмелился сказать, что испугался, что теперь все поменялось. Оказалось, что на самом деле Леви ничего не чувствует, и это всего лишь программа, над которой он не властен. Нет искренности, лишь какая-то магия. Это неправильно, неестественно. Это не то.       — Я никогда не был, — сказал Эрвин, не отрывая губ ото лба, — как ты сказал, одержим. Но я чувствовал нашу связь, чувствовал, как мы становимся ближе. Мне с тобой хорошо. Хочу, чтобы ты был счастлив. Хочу быть с тобой. Мы почти единое целое. И я знаю, что ты чувствуешь, именно чувствуешь, то же самое. И мне без разницы чем вызваны эти чувства — генетикой или гормонами. И не хочу, чтобы подобная ерунда беспокоила тебя.       Эрвин рукой провел по его позвоночнику, прижал разбитое тело ближе к себе. Закрыл глаза. Леви уперся щекой о широкую грудь, глубоко вздохнул и уснул. Было тепло.       Когда собрание закончилось, Леви чуть задержался и захлопнул тяжелые двери, не обратив внимание на то, что в проходе осталась Ханджи. Плевать, она поймет важность этого разговора. И не будет подслушивать. У Леви покалывало кончики пальцев, идея "освобождать Шиганшину" ему не нравилось. Эрвин не в первый раз совмещает благое, громкое дело направленное на спасение человечества с собственными эгоистичными желаниями. Прикрывается, прячет свою натуру. Только в этот раз шансов у Эрвина мало.       — Что мы будем делать после того, как отвоюем стену Мария? — Голос у Леви был твердым, сухим как вереск. — Ты понимаешь, что в таком состоянии ты идеальная закуска для титанов?       Эрвин схватился за правый рукав, словно забыл, что он пуст. На мгновенье его лицо исказила разочарованная гримаса. Но лишь на мгновенье, затем Эрвин вновь спрятался за маской. Он был серьезен, смотрел сверху вниз на подчиненного и глаза у него заволокло холодным туманом. Это плохо, решил Леви, упрется лбом, примет неверное решение.       — Позволь Ханджи вести отряд, — продолжал Леви, — ты обуза. — Он говорил жестко, надеясь, что Эрвин прислушается и отступит. — Сиди здесь и жди новостей. Скажу, что я заставил тебя согласиться.       Эрвин мотнул головой, отказываясь.       — Если ты помрешь, мы обречены. Все человечество будет обречено. Сиди здесь и работай головой.       Эрвин отказался. Снова. Это раздражало.       — Я тебе ноги переломаю. — Прошипел Леви. Он перепробовал все. Он просил, давил на совесть. Теперь он угрожал. Он был обязан спасти Эрвину жизнь. Но тот лишь рассмеялся, отчего Леви разозлился еще больше.       — Ты прав, я обуза. — сказал Эрвин, улыбаясь, но его глаза все еще были холодными. — Но я обязан там быть. Чтобы узнать правду о мире, чтобы быть первым.       — Это так важно для тебя. — Тихо сказал Леви, сжав кулаки. — Важнее твоих ног?       — Да.       — Важнее победы человечества?       — Да.       — Важнее нас? — Голос Леви вдруг сломался. Эрвин не ответил. Молчание было гнетущим. Только вот холодный туман пропал, глаза стали ясными, ярко голубыми. Грустными. Эрвин закусил губу. Леви почувствовал, будто ему игла вонзилась меж ребер. Неприятно. Связь натянулась до предела.       — Тогда я доверюсь твоему решению. — Сказал Леви, вернув твердость голосу, и отвернулся. Слишком резко. Он не хотел видеть больные глаза. Не хотел ощущать эти противные иглы, не хотел осознавать, что для Эрвина какие-то тайны важнее самого Леви. Это вызывало странные мысли и Леви старательно их глушил в этот и следующий вечер.       Они попали в засаду. Среди новобранцев волнами расплывался ужас неминуемой смерти. Леви почти не злился, он ожидал подобного. Больше всего хотелось ударить коммандера под затылком и унести бессознательное тело подальше от этой бойни. Подальше от стен, где прятались предатели-шифтеры. Подальше от чертового подвала. Будь Леви моложе, он бы так и сделал.       — Эрвин, — спросил Леви, не обращая внимание на скрежет порушенных крыш и на крики рядовых, — есть какой-нибудь план?       Конечно, у Эрвина должен быть план. Он же умный, он не станет умирать сейчас. Нужно немного. Отвлечь зверя, пожертвовать новобранцами, дать Эрвину залезть на стену, чтобы он спасся.       — Если ты выживешь, у человечества еще есть надежда.       — Еще есть шанс на контратаку, — Сказал Эрвин, оторвав взор от спасительных стен, — но придется пожертвовать мной.       Нет. Леви вскипел. Ни в коем случае. Сердце стянуло жесткими нитями связи, так сильно, что на мгновенье оно остановилось. А Эрвин отошел, спрятался в узком переулке. Под его сапогами хрустела каменная крошка. Леви на негнущихся ногах следовал за ним.       — С нами все кончено, вариантов нет. — Продолжал Эрвин и свист летящих камней заглушал его голос. — Но мы можем попытаться ради этого крошечного шанса... Чтобы ты убил звероподобного. Я не могу их бросить умирать. Они моя ответственность.       Эрвин тяжело присел на ящик у стены разрушенного дома. Посмотрел снизу вверх. В его глазах было столько боли. Леви хорошо почувствовал эту боль.       — Я умру и не попаду в этот подвал, от которого ты так старательно меня оберегал. Я так хотел знать... Ответы, они прямо здесь, почти на ладони. — Эрвин закрыл глаза и голос его изменился. — Но, Леви, ты видишь их? Наших товарищей?       И тут осознание ударило Леви под дых. Эта боль в глазах Эрвина, это отчаяние и желание сделать смерть всех солдат ненапрасной. Он так ценил чужую жизнь, но легко разменивал ее на призрачный шанс победы. Легко ли? Он тащил груз ответственности, который стал слишком тяжел за эти годы. Каждая жизнь, каждый из них. Эрвин так боялся, что их смерти никому ничего не принесут, будут бесполезными и бессмысленными. Неужели он их всех убил просто так? Убил просто так всех кадетов и офицеров, мужчин и женщин, мечтателей и первооткрывателей. Неужели их жизнь ничего не стоила? Вина давила на Эрвина, медленно жгла его душу. Как Леви этого не видел раньше? Как не заметил, что Эрвин тащит это, совсем один.       — Почему ты не сказал? — Спросил Леви, опускаясь перед Эрвином на колени. Ему тяжело было видеть коммандера таким, безумно тяжело. Невозможно, на него смотреть сверху вниз. Они всегда были на равных.       Эрвин усмехнулся, они все еще понимали друг друга с полуслова, чувствовали.       — Я хотел, чтобы ты был счастлив. — Прошептал Эрвин. — Я не хотел делить ответственность, не хотел делать больно.       Леви сжал челюсти, голова раскалывалась. Связь тугими нитями оплела виски и горло. Он их видел, всех. Всех, кто погиб за отряд разведки и за человечество.       Эрвин не знал как ему поступить. Зато Леви знал, он все решил. Он понял, что принесет Эрвину облегчение. Леви заберет этот груз и эту ответственность. Он освободит Эрвина. Спасет его.             — Ты хорошо сражался, — сказал он, сдерживая дрожь в голосе, — я сделаю этот выбор. — Леви опустил глаза, сдерживая боль, которая начала распространяться по конечностям, словно яд по жилам. — Плюнь на свою мечту и умри. А я уничтожу примата.       Эрвин улыбнулся. Он был благодарен. Он ужасно устал, сил не хватало даже стоять. Его руки болели от тяжести тех сердец, что его солдаты отдали во имя человечества.       Когда Леви взмыл в воздух, единственное о чем он жалел, что так напоследок и не прикоснулся к Эрвину.       Воздух резал не хуже ножа. Леви летал так быстро, как никогда в жизни. Он не обращал внимание на свист камней, рев титанов и отчаянные крики солдат. Он летел к своей цели. Он должен исполнить последнюю клятву. Должен. Краем глаза он заметил как всадники авангарда разлетаются, словно осколки стекла, под обстрелом. Он не обратил внимание. Он рвал мышцы на руках, кажется подвернул лодыжку. Но он этого не заметил. Боль от той ответственности, что он забрал, была сильнее. И когда из располосованного тела примата он вырезал шифтера, когда лезвием меча пробил ему небо, он понял. Он понял, что еще не отпустил Эрвина. Что связь еще была, она все еще туго и прочно сплетала их. А значит Эрвин жив, значит есть шанс. Сыворотка и звероподобный. Эрвин будет жить. Леви спасет его.       Надежда растаяла вместе с титаном перевозчиком, скрывшимся за горизонтом. И возродилась вновь. Эрвин выглядел ужасно, в его боку зияла дыра, в ней в кровавой каше смешались обломки бедренной кости и грязные кишки. Но он был жив. Леви, конечно, знал, что нужно сделать. Кого нужно спасти. Но Эрвин опять все испортил. Опять напомнил о том грузе, что он тащил долгие годы и который Леви милостиво забрал. Люди становятся рабами своих желаний, так сказал Кенни перед собственной кончиной. А Эрвин освободился, плюнул на мечту. Все чего он хотел, чтобы Леви был счастлив. А Леви не будет. Не будет он счастлив, если Эрвин вновь взвалит на себя этот груз, эти перерубленные жизни. Если Эрвин будет жить в этом ужасном мире.       Это был тяжелый выбор. Самый тяжелый в его жизни. Он не сожалел. Нити связи зазвенели от напряжения. Когда титан Армина пожирал полумертвое тело Бертольта, Леви не смотрел. Он сжимал холодные, серые пальцы Эрвина и что-то шептал ему. Про мечту, про свободу, про ценность жизни. Извинялся, что не исполнил свою клятву и вновь пообещал, что убьет зверя, что смерть не будет напрасной. И когда Ханджи сказала, что сердце Эрвина уже не бьется, Леви не слышал.       Леви был уверен, что когда Эрвин умрет, то связь разорвется, лопнет, словно струны на лютне. Но этого не произошло. Нити все еще были. Видимо, связывали его с Эрвином, что остался на тех Путях, про которые говорил Йегер. Только теперь эта связь не приносила ни облегчения, ни радости. Леви искренне радовался, что Эрвин не узнал правду. Он бы не выдержал ад этого нового мира. Титаны это люди. Это бы точно обесценило все смерти. Правда оказалось еще более жестокой, чем безмозглые твари, движимые бессмысленным голодом. Правда была мерзкой. Жаль только, что Эрвин не увидел море. Такое же бескрайнее и соленое, как его душа. Леви спас Эрвина. И, кажется, убил себя.       Леви жался к углам, чтобы видеть всю комнату и прислушивался к каждому шороху и скрипу. С трудом говорил с королевой и Закклаем, молчал с Ханджи. Леви перестал улыбаться, заваривать чай по утрам, читать глупые сказки. Незачем было. Осталась одна цель — убить Зика Йегера. К черту человечество, Эльдию и ее освобождение. Леви жил ради исполнения последнего обещания. Ненависть к звероподобному поддерживала в нем остатки жизни. Хотя, возможно, была виновата связь.       Эрен как-то сказал, что все люди одинаковы и страдают от своих действий, даже Зик Йегер. Леви не думал об этих словах, они бы помешали ненавидеть примата. Списывал их на непонятные ему братские чувства или ту силу, что внезапно пробудилась в Йегере. Эрен стал другим, тихим, преисполненным непонятной мудрости. Но Леви знал, он все еще дурной мальчишка. Все тот же. С той же мечтой. А у Леви уже не было мечты. Была лишь клятва.       Эрвин снился ему. Он стоял в облаке тумана. Во снах у Эрвина были обе руки и никаких дыр в теле. У него был спокойный взгляд, на губах блуждала тень улыбки. Зеленый плащ, укрывающий его плечи, влажно блестел. Леви молчал. Хотя ему было что сказать. О чувствах, о связи, о его клятве, об ответственности, обо всем. Но он боялся ответа. Боялся, что Эрвин попросит отпустить его. Боялся, что Эрвин попросит его жить. Боялся, что Эрвин исчезнет в облаке тумана навсегда. Леви хотел коснуться его, протянуть руку. Чтобы вновь почувствовать тепло. Но от малейшего движения сон рассыпался пылью и Леви просыпался со сбившемся дыханием и больным сердцем. Только затем, чтобы вновь уснуть на пару часов и проснуться с горьким осознанием, что Эрвин слишком далеко. Порой просыпаться и вовсе не хотелось.       Редкими вечерами они с Ханджи сидели на большом диване у привычного камина в их родном штабе, как несколько лет назад. Иногда пили вино, иногда говорили о погоде, иногда вспоминали. Вспоминали до ужаса серьезную Нанабу, которая густо краснела от язвительных шуток Леви. Вспоминали Моблита с горящими глазами, который так хотел исследовать мир. Вспоминали Майка, с которым было так приятно молчать. И никогда не вспоминали Эрвина.       Иногда, им казалось, что только они остались друг у друга. Старый отряд. Ветераны, которые уже потеряли слишком многих. Но Леви не позволил новому коммандеру забрать ответственность за потерянные жизни. Все таки, это наследство Леви, а ей надо думать о других вещах. О торговых сделках, о мирных договорах, о предстоящей войне. Тем вечером они пили что-то гаже и крепче вина. Леви не чувствовал вкуса.       — Представляешь, — сказала Ханджи необычайно серьезно, — впервые в жизни я мечтаю об отставке и спокойной жизни, где-нибудь в предгорье.       — Оно тебя не оставит. В кошмарах будет преследовать.       — Знаю. Уже. — Ханджи рассеянно почесала щеку под повязкой, которая скрывала отсутствующий глаз, и выпила еще. — Живучие мы с тобой. Так мало потеряли, у меня нет только глаза, а ты и вовсе целехонек.       Леви бы поспорил. Он потерял почти все, осталась лишь физическая оболочка. Было предчувствие, что скоро и она рассыпется прахом.       — И почему нам с тобой так не повезло? — Ханджи протянула ноги к камину. — Я бы лучше была с ними.       — Они бы тебе не простили.       — Не простили бы. — Кивнула головой Ханджи. — Ты правильно сделал, когда выбрал Армина. Ему... Ему наверняка было бы еще хуже, чем нам.       Леви кивнул. Коротко, резко, спрятав глаза. Больше он не проронил ни слова.       В отличие от многих, Леви не был зол на Эрена. Не злился на его молчание, на его идеи, на его союз с Зиком Йегером. Леви молчал, жалел глупого мальчишку. Но не понимал. Ханджи велела довериться. Это был ее приказ, как коммандера. Леви не послушал, не мог воспринимать ее приказы так же беспрекословно. Но он не был дураком, не вспылил, не поддался первому порыву. Решил, что убьет Зика позже. Когда война закончится. Только вот, почему Эрен скрывал свои способности Прародителя?       Телега ритмично скакала по неровной дороге. Солнце светило слишком ярко. Глаза у Леви слезились. Он старался не смотреть на Зика. Каждая черта его лица, каждая деталь, вплоть до мерзких очков и густой поросли на подбородке, раздражала. Яд переполнял нутро и лился тонкими струйками с уголков губ.       — Я все равно убью тебя. — Прошипел Леви. — И отправлю твою гнилую бошку в Марли, к твоим драгоценным старикам.       Зик усмехнулся. Он проглотил угрозу. Знал, что Леви ничего не предпримет. Чувствовал себя в безопасности. Но это ненадолго, стоит ему ошибиться, как Леви разрежет нить его жизни. Разрежет связь.       Лес гигантских деревьев был полон неприятных воспоминаний. Где-то там, в его глубине, остались механизмы для поимки титанов, истлевшие трупы солдат, следы женской особи. Когда они остановились на привал, у Леви разнылась лодыжка. Его мертвый отряд мерещился за каждым деревом. Солдаты, вступившие в корпус менее года назад, не хранили столь больных воспоминаний. Лес не пугал, им ничего не мешало веселиться, рассказывать байки и пить гадкое вино — подарок Зика Йегера. Леви не пил, не слушал и не шутил. Он не отрывал взгляда от бородача. Руки покалывало от неимоверного желания всадить лезвие ему меж ребер, чтобы затем услышать скрежет костей и глухой хрип разорванного спинного мозга. Зик выглядел серьезным, но в глазах у него плясали ехидные огоньки. Леви с силой стиснул зубы. А потом все смешалось.       Йегересты. Мертвый Закклай. Крик Зика. И волна безумного жара накрыла Леви с головой. Время будто замедлилось. Леви с ужасом наблюдал как солдаты, корчась в невообразимых муках, падают с деревьев и превращаются в титанов. Как искривляются их конечности и форма тела. Леви давно знал насколько ценны жизни людей. Эрвин его научил. Сейчас Леви пытались научить, что ценны только жизни его сородичей, эльдийские жизни. Эти убеждения были сильными. Но клятва сильнее.       Руки у Леви не дрожали, мечи со свистом врезались в мясистые шеи бывших соратников. Лицо обжигало кровью, которая не успевала испаряться. Ноги пружинами отскакивали от каменных сосен. Леви кружился в воздухе, пикировал и взмывал вверх. В глотке билось и рвалось наружу его обещание. Он должен выжить.       Стоны Зика раздражали. А стонал он от каждого подпрыгивания телеги. От каждого движения громового копья. Леви думал о миссии, об Эльдии, о клятве. Не думал о товарищах. Он устал, чертовски устал. Растянутые мышцы горели от напряжения. Кожу лица и ладоней стянуло от пролитой крови. Желудок сводило от голода, да и не мылся он уже неделю. Голова была пустой. Он и подумать не мог, что урод решит рискнуть и подорвать себя.       Следующие несколько недель прошли как в тумане. Болело все, абсолютно каждая часть тела. Иногда Леви просыпался на несколько секунд и тут же падал обратно в небытие. Откуда-то издалека он слышал голос Ханджи, чувствовал, как что-то холодное касается кожи, как открываются чуть зажившие раны или что-то бежит по венам. Он знал, что его пытаются спасти. Он боролся изо всех сил, нити связи тянули его к жизни. Но тьма поглощала. А потом он услышал Эрена.       И жизнь вновь повернулась вполоборота. Говорят, что в возрасте Леви уже сложно принимать изменения. Но Леви же особенный, он справится. Мысли у него все еще летят быстрее молний, а связь держит распадающееся на части тела. Оказалось, что быть инвалидом чертовски сложно. Леви не смущала его внешность, на это плевать. Леви мог терпеть эту распирающую, горячую боль, что теперь стала его вечной спутницей. Но вот со зрением была проблема: Леви учился заново смотреть на мир, единственный глаз стал видеть хуже после взрыва. Да и слух ухудшился. Когда Леви слушал кого-то, звук будто из под воды шел, а еще периодически появлялся непонятный звон. Из носа часто лилась кровь, хотя он и не был сломан. Болели ребра, из легких доносились жуткие хрипы, голос сел. Слишком сильно ударная волна прошлась по груди, так ему это объяснили. Хуже всего, что голова болела от каждого движения, и постоянно тошнило. Леви отказывался от еды. Из разорванной ладони все время сочилась сукровица, как у Эрвина когда-то. Но как и Эрвин, Леви остался солдатом. Он переборет эти... мелочи. Научиться управлять этим сломанным телом. Он выживет.       Ханджи ввела его в курс дела. Она носилась с ним, словно наседка.       — Я Аккерман. — Хрипнул Леви, когда она подала ему руку, чтобы помочь встать ему с кресла. — Мы живучие.       — Врач сказал, что надо держать тебя в больнице. Лежачего. Люди с такими поражениями долго не живут.       — Много понимают эти врачи.       — Леви, послушай, — у Ханджи лицо было белее мела, — не жертвуй собой. Не становись рабом своего желания.       — Я не он. — Скрипнул Леви и закончил разговор.       Все перемешалось. Эльдийцы с Парадиза, эльдийцы с Марли. А глупый мальчишка теперь стал врагом. Леви не знал, что же там произошло. Да и не хотел знать. Только Микаса беззвучно рыдала каждый вечер, Армин не мог соображать, Жан и Конни тихо шептались за спинами остальных. Это отвлекало.       Леви тренировался. Он чувствовал себя неловким ребенком, с трудом контролировал свои движения. Но когда трехпалая ладонь уверенно сжала рукоять меча, когда почти целые ноги вновь пружинисто отталкивались от стен, когда скорость полета приблизилась к прежней — только тогда Леви был удовлетворен. Все, конечно, были шокированы, контуженный капитан Леви Аккерман снова в строю. Ему не понадобилось и двух недель.       Когда Леви увидел их, исполинских титанов из стен, по позвоночнику пробежал искристый холодок. Эти твари были хуже всех. Красные, блестящие куски мяса, прожигающие и уничтожающие все на своем пути. Это определенно необходимо остановить.       Все шло не по плану. Из-за глупого мальчика-йегериста вышла задержка. Люди бегали, в панике пытались залатать двигатель. А Леви смотрел. И перед первобытным ужасом даже зов клятвы ненадолго отступил. Рядом стояла Ханджи, все еще бледная, с дрожащими пальцами. Веко единственного глаза невротически дергалось. Она решила отвлечь их, задержать исполинов. Стать очередной жертвой. Тем не менее, ее не в чем было винить, она тоже устала. Леви знал. Уже практически никого не осталось, кто служил до раскрытия тайны их острова. В том самом, “настоящем” отряде разведки остались только Леви и Ханджи. Ей уже незачем жить, у нее нет связи, нет клятвы. И Леви отпустил ее.       — Отдай свое сердце. — Сказал он прикладывая свой кулак к ее груди. Во взгляде Ханджи мелькнула благодарность, улыбка скривила белое лицо, она была готова. Она хотела этого, вновь подняться в воздух и полететь на крыльях свободы.       Молодняк рыдал, размазывая слезы и сопли о форму. Они отворачивались от окон и прятали лица в ладонях. Она определенно стала их наставником, лидером, матерью. А Леви смотрел. Неотрывно смотрел, как зеленый плащ развевается за ее спиной, как чудища грузно падают под ударами ее клинков. Смотрел, как она горела. Он не позволил чувствам выйти. Еще не время.       Лицо нового коммандера было искажено страхом. Армин не был готов к такой ответственности. Он нервно теребил заусенцы на пальцах и места найти себе не мог.       — Почему не вы, капитан? — Спросил он у Леви.       — Потому что я живу одним днем. — Повторил он ее слова. Армин дрожал, ему было всего девятнадцать. Он считал, что у него недостаточно опыта. Что не справится, не вывезет, не спасет. Леви не стал его поддерживать, успокаивать, вдохновлять. Армин парень умный, сам все поймет. Тем более Леви уже пытался учить одного наивного мальчика. Закончилось это обучение Гулом Земли.       Это было похоже на фантастический мир демонов из одной глупой сказки, которую Леви прочел несколько лет назад. Воздуха категорически не хватало. Повсюду витали дым и крики. Леви бросил взгляд на Микасу, ее раздирали противоречия. Мелькнула шальная мысль, что она все испортит. Как портил Леви. Но масштабы иные, еще и Армина не было, плана тем более. Леви не умел строить сложные стратегии и мыслил он всего на один шаг вперед. Но он всегда умел действовать здесь и сейчас. Он умел быть лидером. Приказы отданы, послушание беспрекословно. Они взмыли в небо.       Крюки УПМ с отвратительным хрустом цеплялись за кости, пыль и прах забивались в больные легкие. Воняло горелым мясом и мертвой землей. Голова кружилась, не соображала. Слишком резкие движение в полете. Контузия давала о себе знать. Несколько раз Леви казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Но тело было умнее, действовало по какой-то своей соматической памяти. Леви был словно во сне. Пока не увидел ублюдка. Он был обнаженный, его глаза умиротворенно блестели, в светлую бороду забивался дым. Как мерзкий отросток, как гриб, он торчал из титанического скелета Эрена. Леви не думал, действовал быстро. Горло сжимали нити связи. Он исполнил клятву.       Микаса знала о связи. Она Аккерман. Леви хотел ей сказать, что связь не сковывает ее, что связь — это сила. Хотел сказать, что связь подскажет ей правильный ответ. Даже если от этого ответа ей будет больно, она должна перебороть первобытные порывы и сделать так, как будет лучше Эрену. Он хотел ей сказать про себя и про свой выбор. Про то как спас Эрвина, и как она должна спасти Эрена. Но он посмотрел на нее и проглотил свои чертовы советы. Она уже все знала.       Когда все закончилось, по настоящему закончилось, тело подвело. Оно уже не шевелилось. Леви исчерпал весь запас своих сил. Переломанные ноги не болели, хоть и были видны подсохшие мышцы и блестящая кость. Голова наконец перестала кружится. Леви уже ничего не чувствовал. Он старый солдат, которому давно пора на покой. Он знал, что мирной жизни у него не будет. Знал, что эта война навсегда засядет в каждой клеточке его тела. И ему не отмыться, его мечта останется в уже таком далеком прошлом. Но сейчас это все так неважно, сейчас он исполнил свое последнее обещание. Он наконец-то мог отпустить этот груз ответственности, который принял от Эрвина четыре года назад. Мог сказать им, что их смерти были не напрасны. Он видел их. Он не знал являются ли эти призраки последним подарком Эрена или его собственными галлюцинациями. Но он их видел. Серьезную Нанабу, Моблита с горящими глазами, молчаливого Майка, безумную Ханджи и многих-многих других. Тех, кто отдали свои сердца и свои жизни. Он видел Эрвина. У него были обе руки и никаких дыр в теле. Его взгляд был спокоен, а на губах блуждала тень улыбки. Зеленый плащ, укрывающий его плечи, влажно блестел. Леви из последних сил приложил кулак к своему сердцу. Последний раз. Они ответили ему и растворились в тумане. Остался только Эрвин. Он подошел ближе. Леви боялся говорить. Хотя ему было что сказать. Слова застряли где-то внутри, разбитые голосовые связки не двигались. Леви так хотел, чтобы время замерло. Чтобы Эрвин остался. А на остальное уже плевать. Эрвин встал на колени, голубые глаза искрились жизнью и нежностью. Как всегда. Леви почувствовал, как связь натягивается до предела, звенит, надрывается. Но боли не было.       — Я тебя люблю. — Прошептал Эрвин и исчез в тумане. По пыльной щеке скатилась слеза.