Platonic heart

      Ночь сползала по стенам всепожирающими тенями. Пустующие площадки, темные переулки, извилистые улочки и ни одного человека. В это время люди обычно спят. ну если не считать исключения.       Бросая последний взгляд в чёрное окно жако так ничего и не увидел. Слепое сияние его глаз-фонарей добиралось до подоконника спальни. Постарайся махолет получше, возможно он разглядел бы ее лицо. Впрочем, комнату также освещал работающий телевизор, в рамках которого какой-то мужчина рассказывал о каких-то форумах для каннибалов, что ищут кого-то, кто согласен стать ужином по обоюдному согласию, и тех, кто хочет, чтобы их съели на ужин. Ну или на обед. Или на завтрак. В целом, при желании можно было отличить пустую черноту от ее горящих глаз. Но он смотрел в потолок. У нее же перехватывало дыхание от одного этого беспристрастного взгляда. Она задыхалась, когда он отвечал ей. Один его голос сводил с ума. Он пробирал до самых костей, дёргал струны сердца. У нее подкашивались ноги, стоило ей лишь увидеть его. И как понять: что есть любовь, а что — зависимость?       — Ах, как думаешь, в новостях когда-нибудь перестанут писать всякую чушь? — Она громко вздохнула и перевернулась на спину, отворачиваясь от включенного телевизора. Шли новости. Типа лютые теории Рен-ТВ о какой-то херне, но на деле лишь драйв-бай. Кто-то возомнил себя богом. Или инопланетянином, который может выпускать пули из рук прямо находу.       — Никогда. — трудно было сконцентрироваться на телике, когда все ее простыни пахнут им.       Такая непринужденная болтовня грела душу. Ей хотелось, чтобы время остановилось. Лежать рядом с ним на животе, болтать ногами и вообще о чем угодно. Робеть пару часов, чтобы потом взять его руку. Сплести пальцы. Не почувствовать отказа. Он же выпрямит пальцы, чтобы сплести их до упора с ее. Она уже чувствует экстаз. Темнота с ним не так страшна. Знает ли он это?       Она таяла от одной его улыбки. Как легко он закрывал глаза, между губами проскальзывал блеск зубов и четырех человеческих клыков. Так до ужаса хорошо: хочется и плакать, и смеяться, жаться к нему и тихо хихикать, ощущая холодные слезы, текущие сквозь ресницы. Не знать своего счастья. Быть слепой. Быть ослепленной собственными токсичными слезами.       — Ну нет, все же так не пойдет! Когда я стану актрисой, обо мне тоже будут писать, не так ли? Я не хочу, чтобы обо мне писали такую чепуху! — Она болтает с ним, как со своей подружкой, предполагая, что они достаточно близки.       — Это просто программа о преступлениях. К тому же для таких заявлений тебе сначала надо стать актрисой. — Улыбается и кладет руки под голову, хотя голос его пропитан едким сарказмом. Циник. Ужасный циник. И в этом вся прелесть. Она чувствует его за километр. Температура колет запястья и ладони, только она не понимает: холодно ей или тепло?       — Стану! Вот увидишь!!! Настанет день и я покажу тебе все фильмы, в которых играла! Я все тебе покажу, и на это уйдет пара ночей! Минимум!       — И эти фильмы гарантировано станут моими любимыми только из-за твоей игры и хорошей рекламы?       — Да-а. — Голос дрогнул. Она воодушевленно пролепетала, даже не поняв, что произошло. Влюбленные вечно утрируют. Сразу отрезала без раздумий, а ее голос расцвел, как роза. В темноте не было видно, как побагровели ее щеки:       — Хорошо, удачи удивить меня.       Он сказал это так легко, даже просто. Будто бросил камушек в воду или пнул кучу листьев, и они разлетелись по дороге. Пожал плечами и прикрыл глаза. Фурина же задерживает дыхание и хлопает ресницами. Она не замечала того, что с ней общаются, как с ребёнком. Или не хотела замечать. Вдруг резко перекатывается, укладываясь ему на грудь. Улыбается радостно и жмется щекой к ключицам, исполосованным шрамами. Тут, между ребрами слышно как размеренно бьется его сердце, согревая ее. Она приподнимает голову и смотрит на его шею. Шрамы всегда привлекали внимание, но она никогда не спрашивала о них. А сейчас захотелось узнать о нем побольше. Залезть в душу. Может этой ночью она чувствовала себя особенной? Может всегда чувствовала себя особенной будучи с ним наедине? Она затихает и ее забвенная радость тоже. Не знает, стоит ли спрашивать или лучше промолчать? Рискует:       — Ризли?       — А?       — Откуда эти шрамы?       — Длинная история.       — Мы не торопимся.       — Мм…- Тянет слишком долго, чтобы потом отрезать, — подрастаешь — расскажу.       — Что? Ризли!       — Фурина! — саркастично парирует, отыгрывая кукольное возмущение, и Фурина сразу ощущает себя ничтожеством. Бровки домиком, глазки потеряны. Он прекрасен до болезненного скрежета в груди. Он смотрит на нее в упор. Выдыхает:       — Это, так скажем, сказка не для детей, ясно?       Она замирает и в груди что-то йокает. Она пытается выдавить усмешку. Получается не очень.       — О чем ты? Я ведь... я не ребенок.       Он ничего не ответил. Только через некоторое время честно выдал без всех этих красивых слов, без обманок и без уходов от правды:       — Тебе бы найти кого-нибудь по возрасту.       Правда звучала как приговор. Смертный. Сорваться всегда легко. Тем более в те моменты, когда лучше бы держать себя в руках. Тем более в суде. Стоило лишь ткнуть ее лицом в реальность, как она растерялась, земля под ногами уплыла, лед треснул, после того, как она поскользнулась на нем и плюхнулась навзничь. Она еле находит в себе силы возразить:       — Нет… Ризли, меня никто кроме тебя не интересует, мне никто не нужен!       Она тараторит свою ребяческую правду, а он ее вытягивает одним взглядом. Соскребает ржавчину со стенок чайника. Но в какой-то момент отводит глаза в потолок. Ризли? Хей. Любовь всей моей жизни? Пожалуйста? Куда. ты смотришь. я же. Здесь. Телевизор жужжит где-то на поверхности потяжелевшей воды, в которой Фурина сейчас теряла сознание. — Фурина, ты же сама все понимаешь, ты ведь умная девочка, так? — скучающе пялит в потолок, будто ему плевать. Фурина, которой очевидно было не плевать, почему-то думала, что для него это тоже имеет значение.       Недостаточно понять. Нужно принять. Но и принятия не может быть без понимания. Она же влюбилась, просто потому что почувствовала что-то. То ли холод, то ли тепло. Оно обжигало щеки и нос. Едва касаясь волос. Она не хотела принимать отказ. Вот вся опасность любви с первого взгляда.       На низкочастотном уровне она это уже предчувствовала. Сжималась и пыталась удержать. внезапно срабатывает таймер: телевизор автоматически автоматически отключается. Стало еще более тревожно. Тишина ударила по барабанным перепонкам, а сердце с силой застучало по изголодавшимся полым внутренностям.       Она уже дрожит и не знает, как подступиться. Во-первых, неужели шрамы такая больная тема? Во-вторых, она оттолкнула его? Эта мысль сбила с толку. А он продолжал игнорировать ее. Размеренно дышал. Его грудная клетка вздымалась настолько спокойно, что Фурине захотелось вспороть себе живот. Она приподнялась на локтях, пытаясь поймать его взгляд. Она даже запрокинула голову на мгновение, чтобы понять, на что он так пялится. Много времени не понадобилось, чтобы убедиться в том, что он смотрит в никуда.       Ее тревожный голос взрывал тишину. Теперь он не ложился маслом поверх дребезжания телика. Теперь они были наедине полностью. Захотелось включить свет. Хотелось обшарить всю постель, чтобы найти сраный пульт и включить телевизор, потому что Фурина боялась тишины. Потому что даже мужчина на экране телевизора, говорил его голосом. А сейчас ей было не за что зацепиться.       — Ризли? куда ты смотришь.?       Может ей тоже стоило просто лечь и засмотреться на то же, на что смотрит Ризли. Посмотреть пустоте в глаза. Но нет. В детстве ее слишком запугали фразой: «не смотри в бездну, иначе в какой-то момент она взглянет на тебя». Всего боялась. Была трусишкой. Так и жила. Но теперь, когда он не смотрел на нее, она не могла найти себе места. Цеплялась и не хотела, чтобы он уходил.       — Ризли? я… Пожалуйста, посмотри на меня… Я ведь… я же достаточно взрослая! — Голос задрожал. Как же противно, как же больно, но как же эта боль была сладка. Фурина стала безбашенной мазохисткой, не отдававшей своим действиям отчета. Ее голос постепенно срывался на крик. — Ризли… Прошу? Ризли? Ризли.. Ризли.. Ризли! РИЗЛИ! ПОЖАЛУЙСТА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА, Я СДЕЛАЮ, ЧТО УГОДНО! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, ПРОШУ, Я НЕ РЕБЕНОК, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!       Ее крик звучал чисто, серебристость тембра прямо как у детей очаровала бы всех кроме него. Голос ломался от кома подступающего к горлу, но она не замолкала. Если хоть на секунду замолчит — он перестанет ее слушать слышать, вообще. Просит, умоляет. Боже, посмотри на меня… Резко тянет свою светлую рубашку-поло, растягивает воротник в разные стороны, пуговицы отрываются, демонстрируя скромный бюст, закрытый белым бюстгальтером. Даже без чашечек. Зато с бантиком.       Перестала кричать. Смотрит, дрожит, зрительный контакт нарушен. Хочет коснуться хоть как-то. смотрит на его скулы и чувствует, как из нее что-то выкачивает кровь. Она поднимается по тромбам, машина работает систематически, а ее кровь уже покинула больше не замкнутый круг вен. В голове все еще эфемерно стучит собственный крик, ударяясь то от одной стенки черепа, то от другой: Посмотри на меня, посмотри на меня, пожалуйста, разве тебе не нравится то, как я выгляжу? У меня маленькая грудь? Я низкая? Посмотри на меня, прошу, скажи, что со мной не так? Посмотри на меня, посмотри на меня. Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня. Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ Пожалуйста, не игнорируй меня… я же не ребёнок.. Мы ведь вместе смотрим тру крайм, хрустим чипсами или все не так? Что не так с моим зрением? Неужели для тебя все это сказки? Почему ты не боишься волка, который съел бабушку красной шапочки, а потом и саму красную шапочку? И что, что это сказка? Ведь это же жутко? Ну просто представь…

***

      Она шмыгала и икала. Икала и шмыгала. Тупая боль ломала ребра. Почему? Почему я просто не могу прижаться к нему? Почему мы не можем просто смотреть глупые фильмы и целоваться, как это делают другие парочки? Мне не нужны дети, мне неинтересны эти мальчики, мне нужен этот мужчина. Что мне сделать, чтобы он остался со мной? В какой-то момент сглотнула слезы, вытерла глаза и как-то обречённо выдала:       — я люблю тебя. Три слова. Я. Люблю. Тебя. А звучит так будто она говорит о том, что смертельно больна. Я. Больна. Раком. Вот и все. Вот и вся сказка.       Что бы произошло, посмотри он на нее тогда? Может отчаяние было бы не так сильно. Может она бы не сделала то, что сделала. Может ей стало бы проще? Точно ясно — она бы не осознала, что находится в лабиринте, пыточной, которую устроила сама для своей же августейшей персоны. Отчаяние сопровождалось разочарованием в том, что ей рассказывали в детстве. Разочароваться в чуде — что может быть хуже? Разбитые вдребезги мечты? Сердце? Рыцарь на белом коне не прискачет к ней в самый нужный момент? Не придет только потому, что она позвала его? Что же получается — чудо это то, что нужно заслужить? В таком случае она хочет попытаться. Все так или иначе хотят чуда. Неважно: говорят об этом или нет. Не хочет думать о том, что заслуживать чудо — это уже дико парадоксально. Всхлипывает и хватает его за щеки. Тогда он наконец посмотрел на нее. Она этого не увидела. Зажмурилась, прильнув к его губам.       Они были холодными и сухими. Целовать его — верх экстрима. Самый, черт возьми, экстримальный экстрим в ее жизни. Даже несмотря на то, что она задыхалась от истерики. Она запоминала каждое касание. Хотела запомнить. Колпак потек. Ещё хуже стало, когда до неё дошло то, что он отвечает. Убирает руки из-за головы. Его ладонь ложится на ее белокурую макушку. Может это сон? Дикий, абсурдный. Ризли знает, как это важно для нее. Так что же выходит… Чудо? Заслуженное чудо? Сердце пробивает кульбит, она не думает. Надеется, что… Может быть… Возможно. ну хоть теоретически. а может и практически.       Фурина маниакально дышит носом и скулит ему в губы. Она в моменте, она сходит с ума от странных мыслей и безумных ощущений. Голова идёт кругом, когда он слегка наклоняет свою навстречу ей.       А после отстраняется и вдруг давит на ее голову, заставляя лечь обратно и замолчать. Не жестко, так укладывают пьяную любимую жену спать. К огромному сожалению Фурины, она не была его женой и не была пьяна. Она послушно укладывается, задерживает дыхание, но теперь только ради того, чтобы не всхлипнуть слишком громко. Хлопает выпученными глазами, полными слез, глядя на стену. Ничего не произойдет, не произошло и не происходит. Потому что она так и не осмеливается спросить, что все это значит, хотя в голове каждую секунду взрывается по вопросу. Сможет ли она на своем минном поле когда-нибудь вырастить персики? Или так и будет ходить, опасаясь каждого шага?

***

      Для нее та ночь так и не закончилась. Монстры, которых бояться нет смысла, бродят по улицам, а она все равно шарахается от каждого, затаившегося за углом. Это ее амплуа, роль длиной во всю жизнь. Необязательно, что жизнь закончится в гробу. Никто не обещал покоя после смерти. Безответная любовь всегда кажется концом жизни. И смысла притворятся хорошенькой, пытаться угодить более нет. Спектакль закончился — зрителю было так интересно, что он аж зевнул. В итоге так и не досмотрел до конца. А актрисе остается лишь рыдать, сидя на лакированных досках. Прожектора ослепляют ее, едкие слезы разъедают щеки. Он ушел. А она уже успела влюбиться в своего единственного зрителя. Это пророчит сцена.       «А может он просто по парням? Фу, мерзость какая!» — всего лишь глупая отмазка, которая не работает. Уход от правды, побег от реальности по радуге прямиком к ее концу на другой части света. Сокровища, которых не существует и никогда не существовало.       Он все понял. Услышал начало ее лепета, но монолог остался монологом. Он не ответил.       Для нее та ночь так и не закончилась. Умирающий жако глядит в ее окно своим тыквенным невидящим взглядом. Он уходит в рассвет, туда, где, наверное, есть любовь. Но она остается тут — в сумерках.       Он никуда не уйдет, но и ближе не подойдет. Завтра Ризли проснётся и сделает вид, что прошлой ночью ничего не произошло. Он даже будет пропускать шутки, и из-за этого ей будет стыдно еще сильнее. Он мог согласиться сыграть с ней свадьбу. Мог надеть кольцо на ее пальчик, правда не факт, что он будет включен в процесс полностью и наденет кольцо на нужный палец. Может поцеловать у алтаря, получить ее целиком и полностью. Он не будет упираться и противиться ей. Но и особой инициативы проявлять тоже не будет. Получалось так, что был смысл любить его лишь по-школьнически? Словно она восьмиклассница, которая ищет «случайных» встреч с объектом воздыхания.       Она прекрасно знает, что утром проснется на его груди. Но дальше платонических объятий они не зайдут. Слово «спать» не будет восприниматься по-взрослому, в значении «переспать». Потому что она ребенок. Делить одну комнату, одну кровать, одно одеяло, но не тело. Никакого единения. Только обстоятельства и случайности. Никакого огонька. Только вода, слезы. Вечно шторм, затапливающий ее тело, но не касающийся его платонического сердца, и никогда штиль.